Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 13

Но теперь все изменилось.

Темной Вестницы за спиной больше не было. Она бросилась за ложкой, как голодный пес за костью.

Блюма скорчилась за растрескавшимся могильным камнем, уткнулась лицом в колени и тихо расплакалась; при каждом всхлипе ее грудь вздымалась и опадала, как кузнечные мехи.

И тут опять послышался ужасный звук.

Шаги. Шаги по снегу.

Темная Вестница устала.

У нее болели ноги. И спина. И поясница. Болело в таких местах, о которых люди и не подозревают — просто не доживают до того, как там в первый раз заболит.

Дура девчонка. Почему она удирала?

Глупый вопрос. Они всегда удирают, если могут. Куда делась ложка?

Девчонка ее бросила. Ложка упала в снег, должна лежать тут и блестеть в лунном свете.

Но ее не было. Нигде не было.

Темная Вестница бродила среди могил, взад-вперед, взад-вперед, она искала ложку, все расширяя круги.

Куда же она делась? Без ложки работать невозможно. Нельзя каждый раз доверять переселение душ мелким бесам, случайно оказавшимся под рукой. Вестница все яснее понимала, что совершила непростительную ошибку, не стоило так делать, даже один раз.

Из-за усталости она начала допускать ошибки. А в ее деле ошибок быть не должно.

Дичь какая-то. Ложки нигде нет. И девчонку она потеряла.

— Девочка! — воззвала она к молчаливым надгробиям. — Блюма!

Ответа не было.

Никто — никогда — не отвечает.

Вестница пробормотала проклятие. От хождения кругами только больше устаешь, и тогда новые ошибки, новые осложнения. Она устала, безмерно устала, поэтому и забыла тогда ложку.

Конечно, без ложки она не сможет как следует выполнять свою работу; но ведь она вовсе не собирается в Жабинске работать.

Возможно, в голове прояснится, если позволить себе немного отдохнуть.

Пожалуй! А после свадьбы она вернется и отыщет ложку.

Это единственное разумное решение.

И Темная Вестница с легким сердцем и чуть ли не вприпрыжку отправилась в Жабинск.

Шум тяжелых шагов затих, и только тогда Блюма отважилась высунуть голову из-за камня и оглядеться.

Темной Вестницы не было видно.

Девочка осталась одна.

И лишь теперь она осознала, в какую беду вляпалась.

Если бы во время погони она могла остановиться и подумать, то сразу бы поняла, что пробежала расстояние гораздо большее, чем длина их маленького кладбища. Однако она не вышла с другой стороны. Хуже того, нигде не было видно ни малейшего признака Тупика — ни домов, ни труб, ни освещенных окон.

Как это могло получиться? Она всю жизнь жила возле кладбища, знала там каждый уголок. И вдруг оказалось, что она зашла глубже, чем это было возможно.

Серебристая луна мерцала сквозь падающие снежинки.

Надгробия. Одни надгробия.

Где она очутилась?

Снег продолжал сыпать, легкий, мелкий, почти незаметный, и к тому времени, как Блюма выбралась из своего укрытия, никаких следов вокруг не осталось.

Как узнать, в какой стороне дом?

Блюма не была дурочкой. Если сидеть на месте, то уж точно домой не попадешь.

Она встала и пошла, вглядываясь в надгробия, — вдруг попадется что-то знакомое.

На кладбище в Тупике все памятники были на одно лицо: недавние надписи делал один и тот же каменотес, а прежние — тот, у кого он учился.

Но на этом кладбище памятники были совсем другие.

На снегу стоял квадратный деревянный стол, рядом — крепкий стул, а на столе — миска с ячменной кашей; можно было даже различить отдельные зернышки. Лишь положив руку на спинку стула, Блюма поняла, что и стул, и стол, и миска вырезаны из серого камня; до этого она отчетливо ощущала запах горячей каши.

Здесь были и другие причудливые памятники: черная каменная шляпа, словно случайно оброненная, книга с искусно вырезанными буквами, как будто и впрямь напечатанными на каменной странице.

Луна, как открытая рана в небе, истекала холодным ясным светом.

Блюма брела все дальше и дальше. Пальцы на руках и ногах онемели от холода, ноги разболелись. Она искала и искала, но нигде не видела даже намека на дом.

Казалось, нет конца мертвецам, нет ни стены, ни ограды, чтобы сдержать их.

Казалось, так будет продолжаться вечно.

Блюма на минутку остановилась — выпрямиться, расправить плечи, — и тут это случилось: она почувствовала, как что-то холодное и тяжелое упирается в бок, и поняла: ложка каким-то непостижимым образом вернулась.

Вот только непонятно почему.

Блюма засунула руку в карман юбки — и тут же отдернула.

Вскрикнула «Ай!».

«А-а-а-а-а-ай!» — эхом откликнулось необозримое кладбище.

На пальцах у нее выступили капельки крови.

И Блюма сообразила.

Ложка вернулась, потому что была голодна.

Ложка вернулась, потому что хотела еще глоточек.

Правила сделки

Каждый знает: с наступлением темноты на кладбище нельзя сходить с тропы. Но и в ночном лесу сбиться с пути — скверное дело.

Ворон летел теперь так высоко, что Йегуда-Лейб едва мог разглядеть его в сумерках, к тому же мешали верхушки деревьев. Потом деревья поредели, и сквозь полог хвои стало лучше видно; впрочем, он скорее не видел, а угадывал положение ворона по тени, закрывающей звезды.

Все дальше и дальше! Йегуда-Лейб глядел во все глаза и упорно пробирался вперед. Его не могли остановить ни холод, ни темнота, он следовал за вороном.

Снег валил все гуще, тьма делалась все непрогляднее.

Почти все время Йегуда-Лейб смотрел вверх и не удосужился заметить, когда среди деревьев начали появляться надгробия. Только поддев ногой что-то вроде корзины из ломких прутьев, он взглянул вниз.

Он уперся коленом в посеревшие от времени ребра грудной клетки.

И тут до него дошло: его окружают могильные камни. Имена и даты на них стерлись от времени и непогоды. Некоторые надгробия заросли колючим кустарником, другие полностью засыпал снег.

Но ворон летел вперед, и Йегуда-Лейб гнался за ним, он не мог остановиться.

Картина постепенно менялась: деревьев становилось все меньше, а надгробий все больше. Подходя к одному из последних деревьев — громадному узловатому дубу, широко раскинувшему голые ветви над редколесьем, Йегуда-Лейб услышал странные звуки. Это длинные сучья бились друг о друга и звенели на ветру. И были они не деревянные — костяные.

Йегуда-Лейб застыл на месте. Еще несколько часов назад он бы посмеялся над сказками о костяных деревьях. Так ведь он не поверил бы и в то, что встретит отца, что будет стоять над ним и смотреть, как кровь, а с ней и жизнь, вытекает на снег. Однако он своими глазами видел и умирающего отца, и костяное дерево.

Похоже, уже неважно, во что он готов поверить, а во что нет.

Ворон летел все дальше, и Йегуда-Лейб бежал за ним. Деревья расступились, открыв долины и холмы, усеянные могильными камнями; снегопад все усиливался, и Йегуда-Лейб мог видеть высоко в крутящейся мгле лишь крошечный светящийся шарик в горле ворона.

И когда мир почти поглотили снегопад и тьма, из мрака выступили неясные фигуры. Совсем близко.

Йегуда-Лейб отпрянул и затаился за низкой стеной склепа.

Их было много, колонна казалась бесконечной, солдаты за солдатами устало маршировали сквозь ночь.

Разномастные мундиры — грязные, рваные, окровавленные. У некоторых солдат не хватало пальцев, рук, а то и ног. Были там рассеченные саблей, изрешеченные картечью; Йегуда-Лейб заметил солдата, навылет раненного в живот пушечным ядром, — он тоже шагал сквозь снег.

Поразительная это была армия.

Скрючившись на снегу, Йегуда-Лейб наблюдал, как мимо него проходит Армия мертвецов. Они шли и шли. Казалось, они печатали шаг в ритме его сердца. И это не было простым совпадением. Его завораживало это движение — шаг, еще шаг, еще… Это могло длиться бесконечно. Даже по ту сторону смерти.

Йегуда-Лейб снова поглядел на небо. Из-за марша мертвецов он потерял отца из виду и запаниковал.