Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 24

Блюма кивнула. Все правильно.

— Встань сюда, на мое место.

Лилит положила руку девочке на плечо. Рука была ледяной, холод ощущался даже через толстую кофту.

— Подними ложку и смотри через плечо; скоро ты увидишь, как идешь по проулку, и когда ты себя узнаешь…

— Тогда я назову свое имя!

— Именно, — улыбнулась Лилит. — Умница.

Внезапно до Блюмы дошло.

— А как вы вообще сюда попали? Вы же не можете входить в город.

— Верно, — кивнула Лилит. — Соображаешь. Ты права, я не могу без приглашения попасть в мир смертных. Но ты ведь уже знаешь, что есть места, принадлежащие и живым, и мертвым.

Блюма удивилась. Поблизости не было могил, склепов или надгробных камней.

— Разве это кладбище?

У Лилит дрогнули губы.

— Бывает, что умирают тайком. И хоронят в одиночку. Не на всякой могиле стоит памятник.

Медленно, как деревянной ложкой мешают остывшую похлебку, ветер кружил меж четырьмя кирпичными стенами второго жабинского кладбища.

— Тайное кладбище, — вырвалось у Блюмы.

— Забытое, — отозвалась Лилит. И добавила с горечью: — Людям вообще свойственно забывать.

— Вы тоже умница, — сказала Блюма.

Лилит хмыкнула.

— Думаешь?

— Это кладбище ближе к центру, — заметила Блюма. — Ближе к Ребе.

— А, — махнула рукой Лилит. — Мне нет дела до Ребе.

Блюма удивилась.

— Правда? Все же охотятся за ним.

— Я не такая, как все.

— В каком смысле?

Глаза Лилит сузились.

— Ты видела их, Блюма. Они гоняются за выгодой, жаждут стать самыми богатыми, сильными, могущественными. Им нужен Ребе, потому что его мечтают заполучить другие. У меня нет времени на такие бессмысленные игры.

— Но вы тут, — возразила Блюма. — В Жабинске.

— Да, мы тут.

— Почему?

— Потому что чистая душа может погибнуть, — ответила Лилит. — Мы хотим ее спасти.

Сердце у Блюмы забилось сильнее. Неужели это о ней?

— Кто она?

И в эту минуту в ложке отразился темный силуэт девочки, стоящей в дальнем конце проулка. Блюма привычно обернулась, чтобы увидеть девочку во плоти. Но там никого не было.

— Теперь осторожнее, — сказала Лилит. — Подожди, пока не узнаешь себя. Тогда ты сможешь назвать имя и поймать его в ложку.

Девочка медленно, шаг за шагом, приближалась. Блюма приготовилась произнести свое имя, как только узнает отражение в ложке, имя было уже на кончике языка. Поэтому она так поразилась, не узнав девочку, когда та вышла из тени.

— В чем дело? — спросила Лилит.

— Ее лицо… — пробормотала Блюма. — Я не знаю, кто это.

— Вот как, — вздохнула Лилит. — Ну да, конечно…

Блюма опустила руку с ложкой.

— Что же мне делать?

— Мы должны положить твое имя в ложку. А значит, нам надо его отыскать.

— Но где?

— Сложно сказать. Думаю, как только мы получим то, за чем пришли, можно будет вернуться в Дальний Край и посоветоваться с Данталионом.

— А за чем вы пришли? — спросила Блюма с надеждой.

Лилит смотрела в конец проулка странным жадным взглядом.

— За Рохл, внучкой Ребе. Она — чистая душа, чистейшая. Будь она внуком, а не внучкой, она бы могла заменить Ребе. Но что есть, то есть, и утром ее собираются навеки связать с болваном-женихом. Это преступление, расточительство, Блюма, это все равно что связать парящего орла с носорогом. Я этого не допущу. Как раз сейчас сестры приглашают ее поговорить со мной.

— А что, если она хочет выйти замуж? — возразила Блюма.

— Она станет одной из сестер — так или этак.

— Но она ведь живая девушка? — удивилась Блюма. — А не…

— Не демоница?

Блюма покраснела.

— Мои сестры тоже не демоницы. И мне не нравится это слово.

— А тогда кто они? — спросила Блюма. — Ваши сестры?

— Они были смертными женщинами, вроде тебя. Когда им пришло время умереть, они оглянулись на свою жизнь и увидели, как скверно жили: бесправными, второсортными, без сестер. И тогда они присоединялись ко мне — каждая в свой черед — в надежде на перемены. А теперь мы в первый раз решили залучить живую сестру. Ведь в царстве мертвых ничто не меняется. Но когда мы объединимся в сестринстве с живой…

Для Блюмы все это звучало страшно захватывающе. Значит, и ее могут принять в сестринство?

Но ее смущало вот что: почему она не может стать первой живой сестрой? Наверняка у нее достаточно чистая душа, разве нет?

— Ну а если внучка Ребе в самом деле хочет выйти замуж? Если она…

Блюма собиралась предложить себя взамен, но Лилит оборвала ее.

— Она станет одной из сестер, — повторила Лилит, — так или этак.

Краем глаза Блюма заметила на дальней стене второго кладбища голодную серую кошку.

— А… — протянула Лилит. — Пришла.

Немедленно появились остальные лилины. Они уселись на высокие кирпичные стены по сторонам кладбища и глядели вниз — одна, две, три, четыре, пять сестер, словно пальцы, готовые сжаться в кулак.

Но в Жабинск шли шесть сестер Лилит. Где последняя кошка?

Лилит вглядывалась в проулок.

— Да, — сказала она и так тяжко вздохнула, что Блюма решила — что-то случилось. Но, обернувшись, поняла, в чем дело.

По проулку, задрав хвост, шла в сторону кладбища шестая сестра, и тут вдали показалась внучка Ребе. Худенькая, в одной ночной рубашке, она дрожала и явно волновалась. Вошла в проулок и остановилась.

Шестая лилина подошла к Лилит и уселась у ее ног. Все замерло.

Снег повал ил гуще, но не было и намека на ветер, и снежные хлопья неторопливо опускались на землю.

Казалось, весь мир затаил дыхание.

— Иди сюда, — Лилит поманила тонким пальцем внучку Ребе.

Где-то неподалеку закружил ветер.

Блюма увидела: внучка Ребе оцепенела.

Острая молния прорезала небо голубой вспышкой — сквозь облака, сквозь пелену снега.

С улицы за проулком послышался голос — глубокий, бархатистый. Блюма раньше не слышала и не видела этого человека, но сразу поняла: это Жабинский Ребе.

— Рохл! — Внучка Ребе резко повернула голову на звук дедушкиного голоса. — Беги!

Словно вторя голосу Ребе, по небу прокатился гром.

— Нет! — воскликнула Лилит.

Ледяной голос резал как ножом; Блюма испугалась, что у нее кровь пойдет из ушей.

Девушка на том конце проулка словно заколебалась — а потом повернулась и побежала.

— Нет! — закричала Лилит, грозная как ураган.

Лицо ее было ужасным, яростным и прекрасным.

— Быстрей! — кричала она. — Верните ее!

Блюма рванулась с места и побежала со всех ног по утоптанному снегу, и рядом с ней в Жабинск ворвались тени шести серых кошек.

Сражение и поражение

Йегуда-Лейб страшно устал и совсем взмок. Они кружили и кружили по улицам Жабинска, Маммон становился все нетерпеливее. Ладони в шерстяных рукавицах потели и чесались, это было ужасно противно.

— А ну поторапливайся, парень, — зудел Маммон. — Если мне не удастся добраться до Ребе после такого блистательного перехода…

Йегуда-Лейб перестал вслушиваться. Ему надо было подумать. Если кому и под силу вернуть его отца, то только Жабинскому Ребе. Но пока он в одной связке с коротышкой-демоном, к Ребе не обратишься.

От Маммона надо избавиться. Но как?

Хоть бы руки так не потели — невозможно собраться с мыслями, а время поджимает.

Вспомнить бы, как эта коляска из него выросла, — может, тогда удалось бы сообразить, как от нее избавиться. Но в голове сплошной туман. Пытаешься вспомнить недавнее, а вспоминается то, что было гораздо раньше.

Дорога в лесу. Запах табака. Мертвое лицо отца. Кровь на снегу.

Бесполезно. И эти потные руки — вытереть бы их о пальто хотя бы. Да еще в рукавицы забились какие-то крошки (песок, что ли?) и липнут к мокрым пальцам.

— Эй, — прикрикнул Маммон, — эту лавку я вроде уже видел!

Йегуда-Лейб поспешно развернул коляску и покатил круто в гору.

Думай!

Соображай!

Дорога через лес. Ослик с повозкой. Исер Фрумкин…