Путь домой - Савит Гавриэль - Страница 27

— Не могу, — покачал головой Ребе, — нет времени. Но пойми: для дружбы нужны двое. И отказаться пожать протянутую руку только потому, что когда-нибудь потом она исчезнет, так же глупо, как отказаться от ужина только потому, что когда-нибудь потом тарелка будет пуста. Ничто не вечно на свете. Даже ты.

— Что же мне делать?

Ребе открыл было рот, чтобы ответить, но за спиной у него снова прорезал ночь голос Йегуды-Лейба:

— Ребе!

Вот оно что! Мерцающий свет во тьме. В нем нуждаются.

Но Темный Вестник тоже в нем нуждается.

И когда Ребе повернулся, чтобы уйти, Смерть протянула к нему свои костлявые пальцы.

Ни один человек, даже самый праведный, не может остаться в живых, если к нему прикоснулась рука Смерти.

Стоило костлявым ладоням перестать отбивать ритм, стоило им потянуться к Ребе, как танец прекратился сам собой.

Словно очнувшись от ночного кошмара, пятеро одурманенных хасидов хлопали глазами в снежной тьме.

И представшая перед ними картина была ужасна.

Среди них стояла Смерть, древняя, в лохмотьях, и в отчаянии протягивала тонкие крючковатые пальцы к их святому Ребе. А Ребе отвернулся и с озабоченным видом смотрел в другую сторону, готовый броситься на помощь.

Растерянные хасиды хором вскрикнули в ужасе, пытаясь предостеречь Ребе.

Слишком поздно.

Длинные пальцы Смерти уже ухватили край молитвенного покрывала Ребе, и тот упал.

До этой минуты ветер, в знак уважения к праведному Ребе, всегда обтекал его с обеих сторон, но теперь, словно в великой скорби, с ужасной силой задул по всему Жабинску и, когда пятеро хасидов бросились подхватить своего Ребе, вихрем пронесся мимо них.

Смерч промчался, и на дороге воцарилась тишина. Облака унеслись прочь, прихватив с собой падающий снег. Лишь звезды холодно сверкали в вышине.

Хасиды, сгрудившиеся над телом Ребе, были поглощены своей бедой: они проверяли, дышит ли он, теплится ли в нем жизнь, бьется ли сердце, они звали на помощь — «Эй, кто-нибудь!».

А в тени ближайшего дома притаился забытый всеми и охваченный горем Темный Вестник.

Что он наделал! Он вовсе не хотел причинить вред Ребе — совсем наоборот…

— Он дышит! — воскликнул один из хасидов. — Он еще дышит! Помогите же, помогите!

Как нелепо вышло. Не надо было ему приходить в Жабинск, не надо было танцевать с ликующими хасидами. Голова у него шла кругом — от выпитого, от стыда, от горя и гнева.

Перед ним на снегу лежал праведный Ребе, холодный, окаменевший; голова покоилась на коленях одного из хасидов.

Почему же Ребе от него отвернулся? Ну почему?

И тогда Темный Вестник поднял голову и в дальнем конце улицы, под острыми звездными лучами, увидел причину.

Йегуду-Лейба.

— Ты, — сказал Темный Вестник. Сказал шепотом, но Йегуда-Лейб услышал его так же отчетливо, как если бы это был крик. Обвинение, приговор. — Ты.

Сердце у мальчика упало, он отвернулся и съежился, попытался стать незаметным.

Бесполезно — он знал это.

— Я тебя вижу, Йегуда-Лейб, — сказал голос у него за спиной. — От меня не убежать. Я тебя вижу.

Йегуда-Лейб рванулся за угол, поскользнулся, замер. Перед ним был узкий и короткий закоулок, в конце его — глухая кирпичная стена, обклеенная порванными афишками и объявлениями, а справа и слева — уходящие в небо дома в два или три этажа.

Он обернулся.

Темный Вестник приближался. Никуда не деться.

— Ты, — сказал Вестник.

— Не подходи, — сказал Йегуда-Лейб.

— Зачем ты звал Ребе?

— А тебе какое дело?

— Его час еще не настал, — сказал Вестник. — Что ты наделал?

— Что я наделал? — Йегуда-Лейб задохнулся от возмущения. — Что ты наделал?

— Ты ничего не знаешь, — фыркнул Вестник.

— Я знаю, что, если бы тебя там не было, я бы сейчас разговаривал с Ребе, а не с тобой.

— Но если бы ты не…

— И что тогда? — Йегуда-Лейб шагнул вперед. — Чего бы тогда не случилось? Договаривай.

— Ты никто и звать никак, — сказал Темный Вестник. — Жалкая мошка. Я буду разговаривать с королями, когда твои кости давно истлеют.

— Ну и что? Когда мои кости истлеют, тебя все еще будет мучить совесть за то, что ты сделал.

С грозным рыком Темный Вестник поднял руку, чтобы прихлопнуть мальчика, как муху, и Йегуда-Лейб, попятившись, непроизвольно схватился за бутылочку в кармане.

Темный Вестник остановился с занесенной рукой.

— Что у тебя в кармане?

— Ничего, — пробормотал Йегуда-Лейб.

— Не лги мне. — Глаза Темного Вестника сверкали, как звезды в ледяной ночи.

— Ничего такого, — помотал головой мальчик.

— Хочешь знать, что случилось с Ребе, Йегуда-Лейб? — с кривой усмешкой спросил Темный Вестник. — Мой мизинец, вот этот, коснулся краешка его молитвенного покрывала. Этого хватило даже для такого праведного и могущественного человека.

— Все равно не отдам, — упрямо сказал Йегуда-Лейб.

— Ты играешь с силами, которых не можешь постичь, — покачал головой Вестник. — Отдай это мне. Сейчас же.

Йегуда-Лейб спиной уперся в холодную кирпичную стену. Некуда деться, некуда бежать.

— Сначала тебе придется меня убить.

— Насмешил! Запросто.

— Я серьезно говорю.

— Очень может быть, — покачал головой Вестник. — Только ты не понимаешь, о чем говоришь.

И тут Йегуда-Лейб, сам того не желая, заорал:

— Я все понимаю! Я видел, как он умирал!

Слезы застилали ему глаза.

Темный Вестник окончательно потерял терпение:

— И все равно продолжаешь лезть! Да понимаешь ли ты, что, если бы не удрал из Тупика, твой отец был бы жив? Понимаешь, что он умер из-за тебя?

— Врешь! — Йегуда-Лейб рванулся вперед, слепо молотя кулаками и рыдая.

Если бы хоть краешка его одежды коснулся палец Темного Вестника, история на этом бы и закончилась. Но Йегуде-Лейбу повезло — Вестник вовремя втянул руки в рукава.

Впрочем, везение это было сомнительным.

С ледяной решимостью Темный Вестник схватил Йегуду-Лейба и со всего размаху швырнул на кирпичную стену. Рот его оказался у самого уха мальчика, от тела веяло холодом, и пахло оно гнилью и водкой, а еще миллионом лет скитаний по дорогам.

— Я никогда не лгу, Йегуда-Лейб, — прошептал он. — Никогда! И я тебе это докажу. Вот что случится с тобой в конце пути. Ты будешь один. Тебе будет страшно. Никто и ничто не придет тебе на помощь. И когда настанет твой час, ты взглянешь мне в лицо и скажешь, что я был прав.

Одной рукой Темный Вестник прижал мальчика спиной к стене, так что его ноги болтались в воздухе, а другой — потянулся к светящемуся карману, вытащил бутылочку, и огонек слабо замерцал в его длинных пальцах.

Он с отвращением позволил Йегуде-Лейбу свалиться на землю и засунул маленькую бутылочку подальше, в черную глубину своего плаща.

— Послушай моего совета. Ступай домой. Делай, что тебе говорят.

И, оставив скрючившегося в рыданиях Йегуду-Лейба на булыжной мостовой, Ангел Смерти повернулся и пошел прочь.

— Ничто не вечно на свете, — раздался из темноты голос Смерти. — Даже ты.

Новые печали

В ту ночь Йегуда-Лейб заснул скрючившись там, где свалился, — у входа в проулок. Блюма крепко спала по соседству с внучкой Ребе на возвышении в центре жабинской Большой синагоги. И даже Темный Вестник, который привык бодрствовать тысячелетиями, дотащился до кладбища и там провалился в сон, устроившись в пустой могиле и разогнав перед тем притаившихся в ней бесенят и гоблинов.

Но на другом конце леса, в притихшем Тупике, Исер Фрумкин лежал в своей постели под теплым одеялом и не мог сомкнуть глаз.

Пятнышко лунного света. Йегуда-Лейб, такой маленький и беззащитный. Лужа крови. Мертвый человек.

Только бы забыть, только бы выкинуть из головы!

Но сколько он ни ворочался, сколько ни пытался покрепче зажмурить глаза, все равно видел одно и то же: Авимелех валится на спину, ноги в сапогах распластались по истоптанному подтаявшему снегу, кровь вытекает. А в глазах — осознание. Понимание.