Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Темнота.

Вспышка.

Запах. Не моря, не офиса. Запах дрожжевого теста и яблок. Мама достает противень из духовки. Мне двенадцать. На коленке ссадина, а в дневнике «двойка» за поведение. Мама жива. Она смеется, вытирая руки о передник.

Темнота.

На этот раз окончательная. Плотная, густая, как мазут. Без надежды на пробуждение. Я перестал чувствовать холод, перестал чувствовать раздувающиеся легкие. Я просто исчез.

А потом меня потащило.

Это не было похоже на «свет в конце тоннеля», о котором так любят трепаться в бульварных романах. Никаких ангелов с арфами, никаких чертей с вилами. Только поток. Мощный, ледяной сквозняк мироздания, который подхватил то, что раньше называлось моим «Я», и швырнул куда-то в сторону.

Я не сопротивлялся. Чем сопротивляться, если у тебя нет ни рук, ни ног, ни даже хоть какого-то желания?

Но в этом потоке, в этом бесконечном мгновении падения, я вдруг почувствовал чужое. Будто кто-то насильно открыл дверь в прокуренную, тесную комнату и втолкнул меня внутрь.

Чужая жизнь ударила по нервам.

Обкусанные ногти. Боль в пояснице от долгого сидения. Вкус дешевого растворимого кофе «три в одном» на языке — приторно-сладкого и мерзкого. Запах пропотевшей синтетики, старого пластика и дешевого ванильного ароматизатора, болтающегося под зеркалом. Чужие воспоминания — какие-то обрывки драк, пьяные разговоры на кухне, лицо какой-то женщины, которая кричит: «Да ты неудачник, Гена! Всю жизнь будешь баранку крутишь!».

Гена? Кто такой Гена?

И тут реальность взорвалась.

— БИ-И-ИП!

Звук был таким, словно мне в ухо засунули корабельный ревун. Оглушающий, физически плотный удар по перепонкам.

Глаза распахнулись сами собой.

Вместо лазурной воды и кораллов я увидел грязное лобовое стекло. А за ним — стену. Серую, забрызганную слякотью стену металла, которая летела прямо мне в лицо. Огромная решетка радиатора, фары размером с мою бывшую яхту, и надпись на красном борту: «Магнит».

Фура. Она была в метре. Мозг еще не успел понять, что происходит, он всё еще плавал где-то на дне Индийского океана, но тело…

Тело знало, что делать.

Руки — чужие, грубые, с мозолями на ладонях — сами рванули руль вправо. Резко, до упора, так, что захрустели суставы.

Правая нога — в потрепанном кроссовке, а не в ласте — вдавила педаль тормоза в пол.

Визг резины перекрыл даже рев клаксона. Мир накренился. Машину закрутило. Меня швырнуло на дверь, ремень безопасности врезался в ключицу, выбивая воздух.

Удар.

Подвеска с лязгом встретилась с чем-то твердым. Камень? Бордюр? Машина подпрыгнула, как лягушка, проскрежетала дном по гравию и замерла.

В полуметре от металлического отбойника.

Тишина.

Она навалилась так же внезапно, как и шум секунду назад. Только сердце колотилось где-то в горле, пытаясь проломить грудную клетку изнутри. Тук-тук-тук. Бешено, испуганно.

Я сидел, вцепившись в руль. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными кусками.

В зеркале заднего вида я увидел удаляющуюся корму фуры. Водитель даже не нажал на стоп-сигналы. Просто уехал, оставив за собой облако сизой солярной гари.

Я медленно разжал пальцы. Руки тряслись мелкой, противной дрожью.

Какого хрена происходит⁈

Осмотрелся.

Это была не «Афродита». И даже не мой «Майбах».

Дешевый серый пластик приборной панели. Потертый руль с эмблемой крылатой стрелы. «Шкода». Салон прокурен так, что хоть топор вешай. На пассажирском сиденье валяется пустая пачка сигарет и какие-то чеки.

Я перевел взгляд на спидометр. Стрелка лежала на нуле. Рядом, в дешевом китайском держателе на присоске, висел смартфон с трещиной через весь экран.

На дисплее светился «Яндекс.Навигатор». Синяя линия маршрута: «Серпухов — Домодедово».

А внизу, издевательски мигая, висела плашка таксометра:

«Поиск заказа… Ожидайте».

Я поднял руку и коснулся своего лица. Щетина. Грубая, трехдневная щетина. У меня такой не было никогда. Мой барбер брал двести долларов за то, чтобы мое лицо было гладким, как задница младенца.

— Охренеть… — прохрипел я чужим, прокуренным голосом.

Вместо океана — трасса М-4 «Дон». Вместо миллиардов — «Шкода Октавия» с пробегом под триста тысяч. Вместо Макса Викторова — какой-то, мать его, таксист.

Ну здравствуй, новая жизнь. Тариф «Эконом».

Я опустил козырек, пытаясь поймать свое отражение в мутном зеркальце. Сначала показалось, что стекло просто грязное, засиженное мухами, но нет. Это был я. Вернее, то, во что меня запихнула вселенная.

На меня смотрел мужик лет тридцати семи. Не старик, но изношенный, как тормозные колодки после ста тысяч пробега. Темно русые волосы, глаза серо-голубые, вроде бы обычные, но с желтоватым отливом в белках — привет печени или хроническому недосыпу. Нос с небольшой горбинкой и почти не заметным смещением влево. Старый перелом. Драка? Или монтировкой прилетело?

Под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени. Лицо не то чтобы уродливое — обычная славянская ряха, каких миллионы в метро в час пик. Но на нем лежала печать какой-то бесконечной, беспросветной усталости. Так выглядят люди, которые давно перешли в режим энергосбережения и живут на автопилоте.

— Ну привет, красавец, — прошептал я.

Губы были сухими, обветренными. Я провел языком по зубам. Вроде свои, и даже не шатаются. Уже хорошо.

Захотелось курить. Так, что эти самые зубы свело. Я мотнул головой — это не моё желание! Это желание этого тела, в котором я оказался! Да фиг ты угадал! Я не курю!

Так, инвентаризация. Что нам досталось в наследство от этого… Гены?

Я поднял руки и внимательно их осмотрел. Ладони широкие, лопатообразные. Кожа на них задубела, превратившись в наждак. Костяшки сбиты, на правой кисти свежая царапина, замазанная зеленкой. Но главное — под ногтями въелась черная, неистребимая кайма мазута и машинного масла. Такую не отмоешь ни одним дорогим мылом, она врастает в структуру кожи, становится частью ДНК. Руки работяги. Руки того, кто крутит гайки, меняет колеса и матерится, когда срывает резьбу.

Я опустил взгляд ниже. Дряблый живот нависал над ремнем. Не пивное пузо, а какая-то рыхлая, неприятная субстанция. Этот Гена когда-то был крепким мужиком, но, видимо, забил на спортзал лет десять назад, заменив его пельменями и диваном.

Одежда… Господи, какой позор. Джинсы явно из секонд-хенда, вытертые на коленях до белизны. Серая футболка без рисунка, растянутая так, что горловина открывала ключицы. На ногах — кроссовки «Демикс», купленные, наверное, на распродаже в «Спортмастере» за семьсот рублей.

Но добило меня не это.

На левом запястье, там, где у Макса Викторова обычно сидел тяжелый, благородный груз швейцарской механики, болтались пластиковые часы. Черные, маленькие, убогие. Casio F-91W. Легенда, мать её. Триста рублей в базарный день. Я помню этот писк кнопок еще со школы.

Двенадцать миллионов рублей за Patek Philippe Nautilus против трехста рублей за кусок китайского пластика. Вот он, курс обмена моей жизни.

Внезапно голову прострелило болью. Не физической, а информационной. Словно кто-то взял жесткий диск с чужими файлами и без спроса воткнул мне прямо в кору головного мозга.

Серпухов. Промзона за вокзалом. Гаражный бокс из красного кирпича. Вывеска, нарисованная от руки красной краской: «Гена-Сервис». Запах горелой резины и сигарет «Ява»…

Я зажмурился, хватаясь за виски.

Имя: Геннадий Дмитриевич Петров.

Статус: таксист. Бывший владелец того самого сервиса.

Семья: Разведен. Бывшая — Марина. Высокая, с крашеными в блонд волосами и вечно недовольным выражением. Полтора года назад она собрала чемоданы и заявила: «Мне надоело считать копейки, Гена. Андрей зовет меня в Подольск, у него свой магазин стройматериалов».