Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник - Страница 48

Он хотел говорить, но физически не умел. Механизм откровения заржавел много лет назад.

— Она думает, я урод, — выдохнул он наконец, и в этом звуке было столько боли, что у меня самого заныли зубы. — А я просто… я не знаю, как к ней подступиться, понимаешь? Звоню — сброс. Звоню — сброс.

Я качнул головой.

Ситуация была прозрачной, как стекло. Он ломился в закрытые ворота на танке, удивляясь, почему те не открываются.

— Убери танк, Виталя, — сказал я тихо.

Он повернул ко мне голову, блеснув белками глаз в полумраке.

— Чего?

— Перестань звонить. Совсем.

— В смысле? — он набычился. — Сдаться, что ли? Типа похер мне?

— Нет. Не похер. Но сейчас ты для неё — раздражитель. Каждый твой звонок — это давление. Она видит «Папа» на экране и думает: «Опять он чего-то хочет, опять оправдываться, опять слушать про мать». Ты требуешь внимания, а подростки этого не любят.

Я наклонился к нему чуть ближе, переходя на деловой тон. Словно объяснял стратегию слияния младшему партнеру.

— Смени тактику. Напиши.

— Чё написать? — буркнул он. — «Прости»?

— Нет. Никаких «прости». Никаких «я не виноват». И упаси бог тебя писать гадости про её мать, даже если это правда. Это сразу бан.

— А чё тогда?

— Простое. Человеческое. «Даша, привет. Видел в магазине классные наушники, вспомнил про тебя». Или: «Сегодня погода дрянь, одевайся теплее». Одно сообщение. Раз в день. Или раз в два дня. Без вопросов. Без требований ответить. Просто сигнал: «Я здесь, помню. Я рядом. И я ничего от тебя не требую».

Виталик слушал, приоткрыв рот. Информация входила туго, ломая его привычные шаблоны поведения «напор-агрессия-обида».

— Думаешь… сработает?

— Это игра в долгую, Виталя. Блицкрига не будет. Она может молчать неделю. Месяц. Но она будет читать. Каждое твоё сообщение будет капать в копилку. Ты перестанешь быть угрозой и станешь фоном. Стабильным, спокойным фоном. А потом, когда у неё что-то случится — а в шестнадцать лет конец света случается каждый вторник — она вспомнит не про истеричного отца, который обрывает телефон, а про батю, который просто «есть» рядом. И ответит.

В подъезде повисла тишина. Сверху кто-то спускался, гулко топая ботинками, но мы не шелохнулись.

Я смотрел на интерфейс.

Серый монолит отчаяния пошел трещинами. И в самой глубине, там, где у него еще осталась душа не до конца пропитая водкой, засветилась крохотная, едва заметная искра.

Светло-голубая. Цвет весеннего неба.

ДОВЕРИЕ.

Он поверил. Не до конца, не безоговорочно, но он ухватился за этот план, как утопающий за круг. Потому что этот план давал ему алгоритм. Инструкцию к действию вместо бессильного битья головой о стену.

Виталик крякнул, упираясь ладонями в колени, и тяжело поднялся. Бутылка водки так и осталась стоять на ступеньке — недопитая.

— Напиши… — пробормотал он себе под нос. — Ладно. Смс-ку…

Он не протянул мне руку. Для таких, как он, это было бы слишком — жать руку тому, кого еще вчера считал чмошником. Он не сказал «спасибо». Слова благодарности застревали у него в глотке.

Он просто кивнул мне. Коротко и рублено. И пошел вверх по лестнице, к своей двери.

Я ждал звука.

Обычно, когда Виталик приходил домой, дверь сотрясала косяки, так что у меня в квартире дребезжала посуда. Это был его фирменный знак — грохот, возвещающий о прибытии хозяина жизни.

Щелк.

Замок закрылся мягко, почти бесшумно.

Я выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

Нет, мы не стали друзьями. Я не обольщался. Он всё еще был агрессивным, ограниченным типом с кучей комплексов. Но я вынул запал из этой гранаты. По крайней мере, на сегодня. И это было важнее любых камер видеонаблюдения, которые я мог бы повесить над дверью.

Я поднялся следом и зашел к себе.

Дома было тихо.

Я не успел даже разуться, как телефон в кармане завибрировал.

На экране светилось: «Марина ☠️».

Я усмехнулся. Словно чувствует, ведьма.

— Да, — ответил я, не утруждая себя приветствиями.

— Гена, я по делу, — голос бывшей жены звучал сухо и даже как-то собранно. Никаких «как дела», никакого яда или попыток уколоть. Чистый бизнес. Видимо, поняла, что прошлые методы не работают, и решила сменить пластинку. — Мы когда разъезжались, ты коробки мои прихватил. Зимние сапоги, коробку с посудой, там еще пальто моё старое оставалось…

— И когда ты планируешь осчастливить своим визитом? — я сел на пуфик, стягивая кроссовок.

— На следующей неделе. В среду. Андрей сможет машину дать. Я приеду часам к семи.

Тон безапелляционный. Она не спрашивала, удобно ли мне. Она ставила перед фактом. В её картине мира я всё ещё был удобным, мягким Геной, который подстроится, подождет и еще чаю нальет на дорожку.

— Не пойдет, — сказал я спокойно.

Пауза.

— В смысле «не пойдет»? — в голосе прорезались нотки раздражения. — Гена, это мои вещи.

— Я не спорю. Но в среду меня не будет. И в четверг тоже. Я работаю.

— Ну так оставь ключи соседке! Или под ковриком! Что за детский сад?

Я улыбнулся своему отражению в зеркале. Злому, уставшему отражению.

— Марина, ты, кажется, забыла. Здесь не камера хранения.

— Слушай, ты чего добиваешься? — она начала заводиться. — Я просто хочу забрать своё барахло!

— Заберешь. В следующий четверг до обеда. Или в пятницу утром. А нет, то я поставлю вещи в коробке у двери в тамбуре.

— В тамбуре⁈ Ты выставишь мои вещи в общий коридор⁈ Да их же украдут! Там этот твой алкаш Виталик ходит!

— Не украдут. Андрей твой подъедет и заберет.

— Я не могу в конце недели! И Андрей работает! Ты должен войти в положение…

— Я никому ничего не должен, Марина, — перебил я её. Голос стал ледяным. — Кроме банка.

Тишина в трубке стала плотной, как вата. Она переваривала информацию.

— Да ты охренел⁈ Я имею право…

— Права ты имела на нашу квартиру, которую ты продала, чтобы закрыть свои кредиты на шубы и Турцию, — отрезал я. — А эту конуру я снимаю. Один. Договор на меня. Ты здесь никто, Марин. Гостья. И то, незваная.

Это было жестко. Может быть, даже слишком. Настоящий Гена так бы не смог. Он бы мямлил, оправдывался, искал компромиссы. Но я не мог позволить ей топтаться по моей территории. Мой дом — моя крепость. И вход туда только по пропускам.

— Ах ты ж… — она задохнулась от возмущения. — Скотина ты, Гена. Я думала, мы по-человечески…

— Мы по-человечески, — подтвердил я. — Вещи в коробке. Срок хранения — до следующей пятницы. Потом вынесу на помойку. Успехов.

Я сбросил вызов, не дожидаясь очередной порции проклятий.

Телефон полетел на тумбочку.

Внутри не шелохнулось ничего. Ни жалости, ни злорадства. Только удовлетворение от того, что границы расставлены. Периметр закрыт. Те, кто не нужен — за бортом.

Я прошел на кухню, налил стакан воды. Залпом выпил.

Нужно было проверить обстановку перед сном. Старая привычка параноика.

Я подошел к окну. Отодвинул занавеску.

Двор был погружен в зимнюю мглу. Фонари выхватывали круги света на грязном снегу.

Мой взгляд привычно скользнул к тому месту, где я была паркована «Шкода». Тому самому месту, из-за которого началась война с Виталиком. Месту, которое он считал своим по праву сильного.

Сейчас там стояла моя машина.

В десяти метрах от него, у самого дальнего столба, полубоком заехав на бордюр, стоял «Крузак» Виталика.

Он стоял неудобно. Криво. Далеко от подъезда. Ему пришлось месить сугроб, чтобы туда залезть.

Но он стоял не «на моем» месте.

Виталик уступил.

— Ну надо же… — прошептал я.

Губы сами собой растянулись в улыбку. Не в циничную ухмылку Макса Викторова, и не в заискивающую улыбку Гены Петрова.

Это была просто улыбка. Настоящая. Первая за долгие дни на этом чужом, небритом лице.

Слова работают. Если подобрать правильный ключ, даже ржавый замок можно открыть без лома.

Я задернул штору.