Помощница антиквара 2 (СИ) - Санд Амари - Страница 19

Двери комнаты распахнулись без стука, гулко хлопая створками и впуская в теплое помещение человека, чье присутствие мгновенно обострило все инстинкты и развеяло остатки сна. Я приподнялась на локтях, натягивая одеяло до подбородка и глядя на канцлера испуганным взглядом.

Оболенский вел себя чересчур уверенно, как будто имел право так врываться к молодой девушке. И куда только смотрела охрана? Впрочем, как бы они остановили самого канцлера?

Он по-хозяйски прошелся по комнате, остановился около меня, рассматривая тяжелым взглядом. От него не укрылись ни флаконы с зельями, ни остывший бульон, который я так и не выпила. Я замерла, настороженно ожидая, что будет дальше.

— Вижу, вы неплохо устроились, Александра, — произнес канцлер, поставив себе стул и усевшись у изголовья.

— Вы чем-то недовольны, Ваша Светлость? — процедила, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Отчего же? Решение императора приблизить вас вполне ожидаемо после того, как вы отличились на приеме с послами. Но я здесь не за этим, — Оболенский закинул ногу на ногу. — С завтрашнего утра начнутся наши занятия. Господин Арсеньев одобрил легкие нагрузки.

— Занятия? — переспросила, холодея от дурного предчувствия.

— А что вас удивляет? Еще в прошлый ваш визит император ясно дал понять, зачем назначил меня вашим опекуном. Вы должны научиться противостоять ментальным атакам, чтобы не повредить рассудок при контакте с сильными артефактами или тяжелыми воспоминаниями.

Оболенский говорил, как по написанному, и преподносил учебу великим благом, которое поможет мне стать сильнее. Но между строк читалось только одно желание — подчинить себе и превратить в послушный инструмент, безропотно выполняющий его гнусные поручения. Удавка, периодически сдавливающая шею, как раз напоминала, кто хозяин положения.

Моего мнения насчет учебы, разумеется, никто не спрашивал. Возражения не принимались, так что мне ничего не оставалось, как сцепить зубы и процедить, что согласна.

— Я буду прилежной ученицей, Ваша Светлость, — пообещала, пряча клокочущую ненависть глубоко внутри.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — канцлер довольно усмехнулся. — До завтра, Александра. Отдыхайте и набирайтесь сил.

Как только дубовая дверь закрылась, выпуская нежеланного гостя, я обессиленно откинулась на подушки, позволяя эмоциям вырваться наружу. Меня трясло от циничной жестокости и лицемерия этого человека.

Он хладнокровно отправил на смерть мать Павла, готов был пожертвовать тысячами жизней невинных людей на Дворцовой площади, а теперь методично зажимал меня в тиски, лишая свободы. А я даже пожаловаться на это никому не могла без тяжелых последствий для собственного здоровья.

Ближе к ночи, когда Зимний дворец погрузился в тревожную тишину, служанка передала мне подарок от великого князя. Внутри свертка из яркой бумаги, перевязанной бантом, обнаружился еще один альбом для рисования и набор угольных карандашей.

Выспавшись днем, я совершенно не хотела ложиться спать. Поэтому с радостью устроилась за небольшим секретером, намереваясь выплеснуть на бумагу пережитые эмоции.

Первым же наброском на листе появился хищный профиль Оболенского, затем вокруг него сплелись темные нити магических плетений. На следующем рисунке я изобразила мать Павла в тот момент, когда она увидела, какая опасность грозила ее сыну.

Затем момент, когда она лежала у стены без сознания, а канцлер касался ее виска, сплетая смертельную печать. И под конец последний миг жизни великой княгини, когда она шагнула с балкона.

Заново переживая эти тяжелые моменты, я старалась отразить на бумаге все свое бессилие и горькую обиду на несправедливость. Канцлер, Клеймор, османы с их лживыми улыбками — все они принесли в мою жизнь только страдания и несчастья.

Вместе с тем, передавая бумаге свои эмоции, я будто очищалась от негатива, внутренне радуясь тому, что хотя бы так могу рассказать о преступлениях.

Занятая творческим процессом, не заметила, как пролетело время. На улице давно стемнело, служанка уже дважды заглядывала ко мне, уговаривая выпить еще капель и лечь спать.

Но я каждый раз отказывалась и отослала Миланью, убеждая, что ничуть не устала. Лишь глубокой ночью, когда глаза слипались от усталости, отложила карандаш и закрыла альбом, засунув его под подушку.

Погасив магический светильник, легла в кровать, мгновенно проваливаясь в глубокий сон. А вот пробуждение снова оказалось резким. Приоткрыв глаза, увидела над собой Миланью, которая настойчиво трясла меня за плечо.

— Госпожа Савельева! Барышня! Проснитесь! — умоляла она громким шепотом. — К вам гости. Его Высочество Павел Алексеевич и Его светлость князь Ушаков желают вас немедленно видеть.

Я подскочила спросонок, ошалело глядя на девушку. За окном только-только занимался рассвет. Что им понадобилось в такую рань?

— Подай домашнее платье, пожалуйста, — попросила служанку, не желая принимать важных гостей в постели.

Пока я одевалась, Миланья спешно заправила кровать и пригласила припозднившихся визитеров, нетерпеливо дожидающихся снаружи.

Первым вошел Павел Романов, одетый в строгий темный сюртук без привычных знаков отличия. Следом за ним бесшумно появился глава Тайной канцелярии, в ведомстве которого я числилась штатным экспертом.

— Простите за столь поздний визит, Александра Ивановна, — понизив голос, произнес Павел. — Но днем наше появление нежелательно, слишком много свидетелей.

— Понимаю, Ваше Высочество, — я кивнула великому князю и вопросительно посмотрела на Ушакова.

— Иван Игнатьевич в курсе сложившейся ситуации, — подтвердил мою догадку Романов. — Он единственный, в ком я уверен, что он не подкуплен канцлером. Мы подробно изучили ваши рисунки и ту информацию, которую вы передали. Князь желал бы лично убедиться в наличие печати.

Глава Тайной канцелярии приблизился ко мне, не проронив ни единого слова. Цепким взглядом он прошелся по моему бледному лицу и залегшим под глазами теням. Подняв руку, пальцы на которой засветились синеватыми отблесками, Ушаков коснулся моей шеи.

Я инстинктивно сжалась, ощущая воздействие его магии. Едва он задел невидимую удавку, как меня тут же пронзила невыносимая боль. Сдавленно вскрикнув, схватилась руками за горло, пытаясь сделать вдох. Перед глазами поплыли темные круги, удушье накатило с такой силой, будто печать канцлера яростно сопротивлялась чужому вмешательству.

Павел бросился ко мне, подхватывая за талию, чтобы не упала, пока Ушаков хладнокровно изучал печать. Я пережила несколько мучительных минут прежде, чем князь отступил, убирая свечение из пальцев. Жгучая боль сменилась невероятной слабостью.

Павел поделился со мной силой, помог дойти до кровати и уложил поверх одеяла. Затем навел целебный отвар, оставленный целителем, и дал мне выпить. Глава Тайной канцелярии молча наблюдал за действиями Его Высочества и только после того, как мы оба уставились на него вопросительно, нарушил гнетущую тишину:

— Гениальная дрянь, — констатировал Ушаков с каким-то скрытым восхищением. — Тройной контур полного подчинения, завязанный на крови создателя.

— Вы можете его снять? — Павел взволнованно подался вперед.

— Разумеется, нет. Попытка взломать печать приведет к мгновенному разрыву ментальных каналов носителя. Госпожа Савельева умрет на месте.

— Должен же быть какой-то выход? — недовольно нахмурился Романов.

— Выход есть всегда, — Ушаков посмотрел мне в глаза. — Снять удавку способен только сам канцлер. Или же проклятая печать спадет сама в момент его физической смерти.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Слова князя Ушакова прозвучали как приговор.

— Значит, мы убьем его, — процедил Павел, еле сдерживаясь от бессильной ярости.

— Ваше Высочество, — Ушаков осуждающе покачал головой. — Подобные заявления неуместны даже в приватной обстановке.

Павел упрямо поджал губы, уставившись на князя с вызовом. Судя по всему, Романов уже приговорил канцлера, осталось только выбрать подходящий момент.