Битва при Молодях (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич - Страница 12

А это уже два.

Тем более, что на реке могут быть и омуты, и ногу не дай Бог сведет на середине пути… Нет, захлебнуться я точно не хочу!

Правда, у казачков в камышах замаскирована лодка на случай экстренной эвакуации. Причем замаскирована она неподалеку от сигнального костра — подле которого, как выяснилось, и дежурит один из казаков на случай внезапной ночной атаки… В идеале все должно сработать так: первый дозорный заметил опасность, вернулся на стоянку и поднял спящих товарищей. Затем все тихо идут к костру, разжигают сигнальный огонь — попутно заряжая пищали! — и уже вместе отплывают на русский берег… Кстати, лодка рассчитана на четверых — так что если вдруг случится ночной бой, мне придется плыть, держась за борт.

Ну это ладно — это, в конце концов, действительно реально… Но вот то, что я возьму лодку для эвакуации лишь себя одного — вот тут уже совсем хреновый и неадекватный расклад. Скорее всего, меня даже за попытку провернуть сие дельце просто грохнут на месте! И даже у Миши, вроде как расположившегося ко мне, рука вряд ли дрогнет… Так что нет, с лодкой также облом.

И, наконец, три… Я не спецназовец, не реконструктор и не турист-выживальщик. Но также я и не крестьянин! И опять-таки, в детстве и юношестве меня ограниченно привлекали к работе на земле — и огород я копал, и помидоры с огурцами поливал, и клубнику собирал, и ту же картоху по осени выкапывал вместе с морковкой… И даже с козами ходил по малолетству! Ну, в сопровождение покойного деда, Царствие ему Небесное… Да еще и кроликам траву рвал, ага.

Однако весь этот опыт вообще никак не увязывается с крестьянским трудом пахаря семнадцатого века. Вот просто вообще никак! А ведь Микитка должен был знать о земле все…

А еще у него, получается, наверняка есть родня! Знакомиться с которой я совершенно не горю желанием. Выходит, уже четыре… Короче, пока что я с казаками — а там посмотрим, куда вырулит кривая новой жизни.

С этой мыслью я и стал проваливаться в беспокойную дрему — напоследок полюбовавшись кусочком абсолютно ясного, звездного ночного неба…

Глава 5

«Войны воспламеняются больше всего ради приобретения чужой собственности».

Преподобный Исидор Пелусиот.

Солнце, словно раскаленный медный щит, неумолимо клонилось к горизонту, окрасив воды Оки в багряные тона. Река, обычно тихая и спокойная, казалась теперь взволнованной — словно в преддверие грядущего кровопролития… По обеим берегам ее ныне горели многочисленные костры, в коих варилась сытная полбяная каша с салом — или же наваристая шурпа. Густой и ароматный дух которой шел со стороны степи… Запах варева и дыма также смешался с терпкими на закате ароматами полыни и чабреца — но русские ратники не выпускали оружия из рук: в воздухе витало напряжение, словно предвестник бури.

Бури, готовой разразиться уже на рассвете — с первыми лучами солнца!

И все же наступающая ночь принесла долгожданную тишину жителям Серпухова — и воинам большого полка князя Воротынского, вставшего неподалеку от брода. А ведь ранее, в мареве знойного дня, со степного берега Оки часто били турецкие пушки! Били они по тыну, преграждающему выход с брода. Тяжелые ядра сносили колья надолбов, ровняли с землей частокол — делая в нем широкие, частые проходы… Все говорило о том, что хан решительно готовится к штурму на этом участке реки — под прикрытием собственной артиллерий и стрелков-янычар, татары уже целиком расчистили брод.

Впрочем, воевода большого полка предугадал сей шаг противника…

А потому лагерь свой он разместил немного в стороне от брода — так, чтобы турецкие тюфянчеи не дотянулись до стоянки русских ратников. И укрепил ее князь стеной гуляй-города; мощные возы с щитами-турами послужат неплохой защитой для собственных стрельцов — кои смогут вести огонь сквозь узкие бойницы… Но главное, что вся наличная артиллерия Воротынского нацелена на поле, раскинувшееся промеж разбитого тына — и гуляй-городом! Князь решил покуда скрыть от ворога свой солидный пушкарский наряд, готовя басурманам настоящий капкан… Ведь переправившись через Оку и прорвавшись за разбитый тын, татары окажутся на узком пятачке земли промеж двух стен — и попадут под ураганный огонь стрельцов и пушкарей, не имея возможности для маневра! Ведь на крыльях большой полк также не обойти — и справа, и слева стоянка его прикрыта широкой полосой рассыпанных по земле железных рогулек, всегда торчащих вверх одним из острых шипов.

Причем полоса противоконного чеснока тянется к самой реке…

Князь вывел в поле весь большой полк — но помимо того, в белокаменном Серпуховском кремле встал также местный стрелецкий приказ при нескольких пушках. Ежели совсем туго придется, есть куда отступить — покуда не подоспеет помощь сторожевого полка Ивана Шуйского и полка правой руки Никиты Одоевского. Хотя вот конный полк левой руки под командованием воевод Репнина и Петра Хворостинина князь отправил-таки к Сенькиному броду — где татары попробовали «на зубок» оборону русских ратников.

Но хватит ли самому Воротынскому имеющихся сейчас сил? На укрепленной, хорошо подготовленной позиции — наверняка должно хватить. Ведь у тех же Судбищ у Басманова было куда меньше воев — и все равно отбились!

Хотя у хана под Судбищами не было турецких янычар и турецких пушек…

Сколько же всего нукеров привел с собой Девлет-Гирей, оценить толком и невозможно. Когда орда только подходила к Серпухову, поднятые тысячами ног и копыт клубы пыли создали непроницаемую завесу… Однако же, судя по тому, как долго тянулись татары на подступах к Серпухову, хан собрал воистину невиданное войско!

И все же лица стрельцов, пропахших порохом и потом, были сосредоточены — а глаза их горели тихой, но твердой решимостью. И утомленный зноем ветер доносил обрывки молитв и приглушенные команды из лагеря Воротынского на татарский берег… Русские в который раз собрались встать на пути врага — и если придется, умереть.

Но не пропустить басурман вперед!

Понимал ли это хан? Наверное, понимал — но верил в превосходство своей многочисленной рати, сравнимой по силам с ордой самого Батыя! Он буквально уверовал в успех своего похода — и потому был безмятежен… Вот и сейчас Девлет-Гирей лениво поднялся с подушек, проследовав к пологу своего шатра. Зеленый шелк халата невесомо заскользил по коврам под ногами хана — возжелавшего вновь полюбоваться бескрайним татарским стойбищем.

И словно нарочно услаждая его взгляд, на южном, полуденном берегу Оки раскинулся гигантский стан — подобный оживленному муравейнику, ныне он расцвел огоньками тысячами костров… И их столь много, что кажется, будто татарский лагерь уходит границами за горизонт!

При этом, если шатры и кибитки степняков разбросаны по берегу совершенно хаотично, то лагерь янычар, вставших поближе к броду, являет собой воплощение порядка и четкой организации. Сердцем же стоянки является ставка хана — шатры которой, словно драгоценные камни, укрыты яркими тканями с золотым и серебряным шитьем, и царственно возвышаются на просторе, среди зелени поля!

Впрочем, внешний блеск шатра Девлет-Гирея все же крепко уступает его внутренней роскоши и величию: мягкие ковры под ногами, шелковые подушки, приглашающие к отдыху — и утварь из драгоценных металлов, сверкающая в полумраке.

И именно здесь хан ожидал вестей от передового отряда ногайцев, посланных к соседней переправе через Оку…

— Что желает повелитель? — слуга склонился перед господином в глубоком поклоне.

— Фиников. — коротко бросил хан, и слуга тут же исчез исполнять приказ.

Конечно, Девлет-Гирей мог затребовать себе любое яство — ведь его кашевары ежедневно старались в надежде угодить своему господину… Ведь если блюдо ему очень понравится, то затем может последовать и достойная хана милость! К примеру, что-то из драгоценных украшений, захваченных у урусов — что никогда не получит простой нукер, ежедневно рискующий жизнью.