Битва при Молодях (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич - Страница 17

Сотня тотчас отозвалась дружным стрелецким ясаком:

— Шиба-а-ай!!!

Клич ратников словно подтолкнул Гольтяева вперед — но сам сотник бросился на выручку помору. На участке стены, где встали пушкари, татары сумели потеснить детей боярских — и уже схватились с воями Даниила в ближнем бою… Набежав, сотник полоснул сзади по шее ворога — замахнувшегося кривым шамширом на сбитого наземь парня. Еще удар! Сбив плечом, с разбегу еще одного басурманина, Сергий скрестил саблю с третьим… Поймав лезвие татарского шамшира на собственный клинок, Гольтяев прихватил вооруженную кисть противника свободной рукой — и тотчас врезал лбом в переносицу ногайца! От души врезал — так, что хрустнуло; татарин взвыл и отшатнулся назад… А Сергий отпрянул влево, понимая, что уже не успевает.

Не успевает уйти от удара клинка, летящего справа…

Вот только и татарин не успел донести лезвие сабли до шеи стрельца — ибо рухнул, как подкошенный! Лишь холодно сверкнул в воздухе боек поморовой секиры, забрызганный кровью…

— Не зевай!

— Спасибо! — сдавленно выдохнул Гольтяев, невольно поразившись внешнему облику товарища, почерневшему с лица от пороховой гари… Также забрызганный чужой кровью пушкарский голова залит и собственной — из широко пореза на щеке обильно бежит кровь, да волосы слиплись на голове, закрыв свежий рубец; наверное, вскользь достали… Глаза Даниила страшно выпучены — ошалевший от сечи помор рубится так, будто в последний раз в жизни.

Впрочем, может статься, что так оно и есть…

— Вспомни сон вещий свой! Сдюжим!

Сергий как мог, приободрил товарища; но помор уже не успел ответить. Лихо угнувшись под летящий к голове клинок, пушкарь скользящим ударом навстречу подрубил ногу здоровенному татарину! Не иначе как туму, крымчаку с примесью славянской крови… Сотник же коротким уколом вогнал острие кылыча в живот очередного ворога — не ждавшего от уруса прямого выпада! Ногаец, страшно закричав, рухнул со стены в притоптанную траву…

— Ялла-а-а!

Гольтяев вновь бросился на выручку товарищу. Верткий и дико визжащий татарин словно бы зачаровал помора пляской легкого клинка… Но прежде, чем он дотянулся бы до пушкаря шамширом, Сергий обрушил елмань на ключицу ногая.

— Не зевай, братец…

Даниил только тяжело охнул в ответ. Может, и хотел что сказать — да тут стену вдруг натурально тряхнуло.

Удар!!!

В пылу сечи сотник уже не обращал внимания ни на выстрелы своих стрельцов, гремящих вразнобой — ни на участившиеся удары в ворота… Звуки боя для него слились в единый гул. Вокруг Гольтяева извергалась отчаянная брань и крики, яростно звенел, лязгал металл — это сабли встречались в смертельной пляске! Сергей лишь силился покрепче сжать рукоять кылыча — ощущая при этом, что последняя стала влажной и все норовит выскользнуть из ладони… А рядом обреченно отбивались уцелевшие еще люди помора — и немногие дети боярские.

Но в момент очередного удара в ворота все вокруг словно замерло.

А мгновением спустя створки их оглушительно треснули — словно пушка пальнула! И тотчас раздался оглушительный, торжествующий вопль басурман:

— АЛГА-А-А-А!!!

Не заметить его, не услышать было уже просто невозможно…

— Данила, разворачивай тюфяки — они через ворот попрут!

Помор только кивнул в ответ; Гольтяев же, оглядевшись по сторонам, хотел было крикнуть своим стрельцам, призывая к себе — но опередив его крик, хлопнул залп первого десятка.

Следом, практически без паузы, второго. Затем третьего, и четвертого… И вот тут-то Сергий набрал в легкие столько воздуха, сколько возможно — и заорал во всю мощь глотки, силясь перекричать звуки кипящей вокруг сечи:

— СТРЕЛЬЦЫ! КО МНЕ-Е-Е-Е!!!

Матвей успел отвести свои десятки к стене — покуда конные татары прорывались сквозь завал из тел павших сородичей в воротах. Впрочем, напор на стену покуда не ослабел — и рядом с сотником собралось едва ли пара десятков стрельцов.

— Ну, что, Сережа? — хрипло заметил Даниил. — Будем помирать?

— Да куда там! — криво ухмыльнулся Гольтяев. — Надо поганых побить, а там и до ста годков дожить. Вот потом можно и умирать…

— Это правильно… — глухо прохрипел помор, разворачивая второй тюфяк. Людей ему уже явно недостает… В тоже время сам Сергий не сколько крикнул, сколько прохрипел сорванным голосом:

— Порох на полку…

Спеша прорваться за стену, татары длинной, плотной колонной ломанулись вперед — рассеиваясь уже за стеной, ограждающей брод. Конные ногайцы практически целиком закрыли собой лагерь — и сотник с легким сожалением подумал, что стрельцам и пушкарям теперь жизни осталось на один залп. После чего ратники обратят на себя внимание конных лучников — и их просто забьют стрелами, покуда стрельцы и пушкари будут перезаряжаться… Ведь тын-то изнутри ратников уже не прикрывает!

Было немного жаль прожитой лишь в походах жизни, в коей так и не нашлось места домашнему, семейному уюту. Конечно, у видного собой стрельца были любушки — молодые вдовы привечают крепких и пригожих собой ратников, щедрых на подарки. Но вот так вот, по серьезному, чтобы посвататься и свадебку сыграть… Не пришлось как-то. То ли не встретил ту самую, то ли встретил, да вовремя сватов не заслал… Не успел, всецело поглощенный многолетними походами.

Да не тужил о том раньше сотник… А вот сейчас вдруг накатила тоска — что после него не останется уже родной крови, что детям его не увидеть света Божьего…

— Прикладывайся… Полку крой… Па-а-али!

— Огня подай!

Приказы стрелецкого сотника и пушкарского головы прогремели едва ли не разом — а по татарам, прорвавшимся за стену, жестко хлестнул каменный дроб да десятки свинцовых пуль! Новой команды стрельцам, однако, не последовало — предчувствуя страшное, Гольтяев лишь покрепче сжал рукоять сабли: вот, прилетит сейчас сквозь дым в грудь его стрела ногайская…

Но вместо этого сквозь дым послышался яростный рев княжеских рынд да детей боярских:

— УРА-А-А-АЗЬ!!!

— АЛГА-А-А-А…

Татары ответили на боевой клич русских ратников! Но тотчас страшно завопили ногаи, отчаянно завизжали лошади, гулко захрустели копейные древка… Тараня голову басурманской змеи, в копийных напуск бросились княжеские рынды; следом на сабельках с погаными схватились и дети боярские! И после того, как дым рассеялся, в заметно просветлевших сумерках сотнику предстала картина яростной конной сшибки.

А еще увидел Гольтяев, что и Коломенский полк поместной конницы Василия Ивановича Умного-Колычева также поспешает в сечу… Отчего сердце Сергия радостно взыграло:

— Сдюжим, братцы, сдюжим! Ломают наши силу татарскую!

И ведь действительно — покуда ратники Шуйского схлестнулись с ногаями грудь в грудь, коломенцы обошли татарскую змею справа… И ударили по крылу басурман, опрокинув их у самых ворот! Поместная конница обрушила на врага всю мощь русского духа, готового к битве… И словно раскат грома, раздался дружный рев воев — и зачалась кровавая пляска клинков!

На глазах сотника один из детей боярских с силой вогнал изогнутый клевец в бочину знатного татарского всадника, облаченного в крепкий панцирь. Но узкий граненый «клюв» без труда прошил кольчужные кольца — и татарин с воплем боли рухнул под копыта испуганно заржавшего коня, скакнувшего в сторону.

Другой же послужилец, облаченный лишь в армяк с ярко-красным подбоем, сразил своего противника стрелой — выпустив ее накоротке прямо в лицо ворога! Наконечник вонзился в глаз мгновенно умершего татарина, завалившегося спиной на конский круп…

Увы, проследить и далее за сшибкой конников не удалось; пешие татары, захлестнувшие было невысокий тын, хоть и сбавили напор — но не остановили атаки. Осознав это, опомнившийся сотник зычно выкрикнул:

— Стрельцы, по команде десятников — пищали к бою!

— Разворачивай тюфяки! — в тон товарищу взревел помор. Теперь, когда за стеной прорвавшихся татар давят дети боярские, нужно вновь бить по прущим к воротам басурманам… А между тем, дети боярские и стрельцы саблями, топорами — а порой и голыми руками сшибаются с басурманами поверху тына. Насмерть сшибаются…