«Незнакомка» с Руанской дороги (СИ) - Добрынина Елена - Страница 25

— Расскажи мне, как она выглядит?

— Ну, она зелёная. Очень тонкий, но прочный пластмассовый прямоугольник. — описала я, как могла.

— Поняла. — Этель скинула с себя накидку. — На, надень. Укройся и приляг на матрац. Он гнилой, конечно, но попробуй просто поспать.

— Может, лучше я пойду? — неожиданно для самой себя робко предложила я.

Этель расхохоталась.

— Катя, ты же выдашь себя. Да и что ты ему скажешь? Сиди и жди меня тут. Надеюсь, он уснёт быстро, и я успею украсть твою карту. Потом попрошу охранника увести меня в камеру.

Мне показалось, подруга чего-то не договаривает. Но я не хотела верить в то, что она собралась предложить себя Фистону взамен на улику.

— Хорошо, — согласилась я. — Только, пожалуйста, будь осторожна.

Этель быстро коснулась щекой моей щеки, прощаясь, и отправилась к двери.

— Бернард, дорогой, — позвала она громко.

За дверью раздались тяжёлые мужские шаги. Окошко для выдачи еды открылось и в нём показалось заспанное лицо стражника.

— Поди к Фистону, да скажи, что я надумала и у меня есть, что сообщить господину прево. — насмешливо сказала Этель, и я восхитилась её смелостью.

Бернард вздохнул и, ворча, захлопнул окошко.

— Гоняют туда-сюда. Сразу надо было, когда предлагал.

— Сходи, Берни, прошу.

Стражник еще поворчал, но пошел. Башмаки гулко застучали по коридору, удаляясь и на время стало тихо.

— Главное, чтобы он клюнул. — улыбнулась в темноте Этель. — А там я с ним справлюсь.

Спустя бесконечные пять минут, Бернард вернулся и отворил тяжелую дверь камеры.

— Пойдём. Заинтриговала господина. — усмехнулся стражник.

Этель вышла в коридор. Входная дверь захлопнулась, и я осталась в одиночестве — ждать возвращения подруги.

Глава 28. Грязные лапы прево

Когда удаляющиеся шаги стражника и Этель стихли, время потекло совсем по-другому. Оно будто остановилось. И ожидание — тягучее, бесконечное заструилось по венам. Это было похоже на пытку: сидеть в кромешной темноте и не понимать, сколько прошло времени — минута или час; не видеть белого света, не дышать свежим воздухом.

Я поежилась от вдруг обступившего меня холода. Он будто отделился от древних каменных стен и теперь готов был проникнуть в каждую клеточку моего тела. Странно, но пока болтала с Этель, я и не замечала, что здесь так холодно. Просто чертовски холодно! Я походила по камере, пытаясь согреться, но всё время на что-то натыкалась и цеплялась о выступы каменного пола носками башмаков. Поэтому решила присесть на матрац, пока не расшиблась.

Тишина и темнота сводили с ума. Это тоже отчасти было пыткой. Чтобы совсем не раскиснуть, я решила думать о чем-то светлом. Но мысли сворачивали не туда. Например, подумалось, что в этой тюрьме или ей подобной вероятно держали Жанну Д’Арк почти двести лет назад. Кажется, её и казнили в Руане. Когда-то в юности я читала об Орлеанской Деве, которую предали и выдали англичанам, а потом, судив в Руанском соборе, сожгли на костре. Мне стало не по себе. Нет, нельзя вспоминать о таком! Надо обязательно думать о хорошем. Нас спасут. Утром приедет Паскаль, выручит нас с Этель, увезёт в замок д'Эстре.

При мысли о Франсуа у меня возникли противоречивые чувства. Почему-то отчаянно захотелось с ним снова встретиться. С другой стороны, при мыслях о нем, мне захотелось плеваться. Ведь именно д’Эстре виноват в том, что я нахожусь в сложившемся положении. Чёртов виконт!

Я хотела отвлечь себя яростью на него, но отчего-то злиться не выходило. И опять в голове возникло воспоминание, как мы танцуем посреди круга в зале постоялого двора тётушки Ги. Франсуа смотрит на то, как я сдуваю прядку выбившихся волос с лица, и глаза его словно улыбаются.

Как же всё изменилось. И как, оказывается, была прекрасна моя жизнь в таверне тетушки Ги. А теперь я сижу в сырой темнице и не знаю, чего ожидать впереди. Получится ли у Этель выкрасть карту? И как откреститься от вещей, бывших когда-то моими? Хорошо ещё, мобильника в сумке не нашлось. Вот бы была потеха объяснять, откуда на черном прямоугольном кирпичике вдруг появляется моё смеющееся изображение, будто кто с Катрин картину писал. Когда-то, устанавливая эту веселую фотку на заставку, я и подумать не могла, что буду радоваться, что дорогущий телефон с откушенным яблоком на заднике, купленный с новогодней премии, потерян. Ох, вздохнула я, посильнее укутываясь в накидку Этель. Свернулась на соломенном матраце калачиком, размышляя о том, как же кардинально поменялась моя жизнь! С мыслями об этом я провалилась в дремоту — и не сон, и не бодрствование. Просто мое бренное тело устало от событий этого бесконечно длинного дня и решило отдохнуть.

В чувство меня привёл всё тот же скрип дубовой двери. Вернулась Этель. Я подскочила с матраса, протирая глаза и хотела броситься к подруге, чтобы узнать, удалось ли задуманное, но остановилась, замерев. Этель вошла с трудом и, ни слова не говоря, прихрамывая, заковыляла к дальней стене камеры. Там она тяжело опустилась на второй матрац, брошенный прямо на пол.

Бернард тоже вошёл в камеру и воткнул в специальное кольцо на стене едва коптящий факел.

— Оставлю ненадолго. — бормотал мужчина, тяжело вздыхая. — Не в духе господин, не стоило его злить. Сейчас принесу тебе воды.

С этими словами он вышел, запер засов и удалился.

Я подошла к девушке, которая выпрямившись сидела на матрасе и невидящим взглядом смотрела сквозь меня.

— Ничего не вышло, Катрин, прости. Фистон понял, что я лгу.

С этими словами травница закусила нижнюю губу, будто сдерживая слезы, и замолчала.

— Это не имеет значения, — осторожно присела я рядом. — Главное, чтобы с тобой всё было в порядке, Этель.

Девушка криво усмехнулась, и я поняла, что в допросной что-то произошло. Что-то такое, о чем сама Этель не скажет, а я не имею права спрашивать.

— Что я могу для тебя сделать?

— Ничего. Спасибо тебе, Катрин, но увы... — Этель хотела ещё что-то сказать, но дверь отворилась и в неё вошёл сочувствующий травнице стражник. В руках у него была плошка с водой.

— Выпей, может, легче станет.

Этель взяла чашу трясущимися руками и мне стало страшно. Да что этот урод Фистон сделал с бедной девушкой?

— Приляг на бок, должно быть легче, — с сочувствием сказал Бернард, а потом повернулся ко мне. — А вы собирайтесь. Прево звал вас.

Ноги подкосились от страха и паники.

— Зачем? Что ему нужно?

— Почем же мне знать? Нам не докладывают. Велено привести, я выполняю. — пожал плечами стражник и мне пришлось подчиниться.

***

В допросной ничего не изменилось, с того времени как я была в ней. Все так же едва коптила свеча на столе, плохо освещая помещение. Я уселась на табурет, на котором сидела до того. На столе заметила початую бутылку вина и почему-то разлитую сладкую лужицу на столешнице, по запаху напомнившую дешевое вино.

Стараясь не касаться рукавами грязного стола, я поправила складки на собственной юбке, пытаясь найти в этом хоть какую-то опору. За спиной послышалась возня, скрип отворяемой двери и в помещение вошёл ненавистный мне прево. Пришлось развернуться на табурете и встретиться взглядом с Фистоном. Не говоря ни слова, он приблизился и заглянул мне в глаза. Взгляд его был холоден и презрителен, будто перед ним не человек, а существо низшей касты.

— Что, вздумали меня провести? — ухмыльнулся пьяный судья.

Он больно схватил меня своими короткими, но неожиданно сильными пальцами за подбородок и подтянул к себе так, что я даже привстала с колченогого табурета.

— Зря ты это задумала, вот что я тебе скажу. — шипел мне в лицо Фистон, распространяя несвежее дыхание. — Одна уже получила по заслугам, теперь твоя очередь, ибо мне предельно ясно, кто надоумил эту знахарку действовать так топорно.

Прево перехватил меня за шею и повернул голову к своей второй руке, в которой болталась моя сумка из прошлой жизни.