Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 19

Карбышев проверял каждый дзот. Залезал внутрь, мерил: высота потолка — метр семьдесят, достаточно, чтобы стоять у орудия, не сгибаясь. Толщина стенки — восемьдесят сантиметров дерева плюс земля. 105-миллиметровый снаряд пробьёт два наката, три — не пробьёт. 150-миллиметровый пробьёт три наката, но не с первого попадания: нужно два-три снаряда в одно место, а для этого нужна пристрелка, а пристрелка требует времени, а время — это ответный огонь из соседнего дзота.

Вечером второго дня он стоял на высотке и смотрел на участок. Километр траншей, четыре дзота в срубах, два противотанковых рва — один закончен, второй наполовину. На третий день будет больше. На четвёртый — ещё больше. Пятьдесят тысяч человек с лопатами — это сила, которую нельзя измерить в калибрах и танках, но которая двигает землю быстрее, чем любая техника.

На пятый день прибыли сборные пулемётные колпаки с завода «Серп и молот». Тридцать штук, чугунных, каждый весом в полторы тонны. Их везли на платформах по железной дороге до Волоколамска, потом на грузовиках до позиций. Четверо рабочих ставили колпак на подготовленное основание, засыпали землёй, оставляя щель-амбразуру. Колпак выдерживал прямое попадание 105-миллиметрового снаряда — не бетон, но чугун, литой, толстый, честный.

С колпаками приехал инженер с завода — молодой, в очках, с папкой чертежей, которые Карбышев не запрашивал, но которые инженер привёз по собственной инициативе: «Мы подумали, может, пригодится.» Чертежи — стандартизированный дзот из сборных бетонных блоков: стены собираются как конструктор, на месте, за шесть часов. Блоки — заводского литья, размер метр на полметра на двадцать сантиметров, вес сорок килограммов, двое несут. Карбышев посмотрел чертежи и понял: это не идея — это решение. Если блоки можно лить на заводе серийно, то одна фабрика за неделю даст комплект на двадцать дзотов, и дзоты эти можно ставить при любой температуре, потому что бетон набрал прочность на заводе, а не в поле.

— Сколько заводов могут лить?

— Три в Москве, два в Горьком, один в Свердловске. Если дадут приказ — первая партия через десять дней.

Карбышев взял чертёж, свернул, убрал в планшет. Позвонит Сталину — не сегодня, сегодня есть дела важнее, но позвонит, потому что этот чертёж — не для Волоколамской линии, для неё уже поздно. Этот чертёж — для следующей войны, для следующей линии, для того момента, когда понадобится строить быстрее, чем враг наступает.

Инженер с завода уехал. Но за ним, за его чертежами, за колпаками из чугуна Карбышев увидел то, что видел редко и что в эти дни стало видно отчётливее: машину. Не военную — промышленную. Заводы, которые Сталин строил с тридцатых, которые эвакуировал летом, которые работали на Урале и в Сибири не из вагонов, как в реальности, а из цехов, построенных заранее. «Серп и молот» в Москве лил колпаки. Горьковский завод собирал «Студебекеры» из американских комплектов и гнал снаряды. Челябинский — пять Т-34 в день, и с каждой неделей больше. Ковров — ППШ, тысячи в месяц, штампованные, дешёвые, надёжные. Свердловск — бронелист, из которого варили корпуса. И ещё десяток заводов от Саратова до Перми, каждый со своей строчкой в ведомости, и каждая строчка — снаряд, мотор, ствол.

Карбышев не знал всех цифр. Но знал главное: то, что он строил лопатами и топорами, было внешней оболочкой, коркой. За коркой — заводы, и заводы давали начинку: оружие, технику, боеприпасы. Без заводов его доты — пустые коробки. Без его дотов заводы — цели для бомбардировщиков. Одно без другого не работает. Вместе — работает. И то, что оно работало — вместе, слаженно, со скрипом, с бессонницей, с инфарктами и матом, но работало — было не чудом и не случайностью, а результатом пяти лет работы человека, который сидел в Кремле и считал.

На шестой день Карбышев позвонил в Москву.

— Товарищ Сталин. Волоколамский участок. Двадцать два дзота построены, восемь строятся. Траншеи — семь километров из сорока. Противотанковые рвы — на ключевых участках, четыре из десяти. Минные поля — три полосы перед передним краем на центральном участке, остальные — по мере подвоза мин. Тридцать пулемётных колпаков установлены.

— Сибирские дивизии прибудут послезавтра.

— Знаю. Позиции для них готовы: первый и второй батальонные районы, от Волоколамска до отметки сто сорок. Третий район — через двое суток.

— Гот?

— По данным разведки, в ста километрах. Распутица замедлила, но не остановила. Если подморозит — пойдёт быстрее. Через пять-семь дней выйдет к участку.

— Успеете?

— Успею. Не всё, но главное. Дзоты, минные поля, рвы на направлениях танкодоступной местности. Траншеи — не все, но достаточно, чтобы дивизии было куда встать. Остальное достроим под огнём, если придётся.

— Под огнём строить труднее.

— Труднее. Но можно. На Луге строили под огнём, на Днепре строили под огнём. Люди привыкают.

Сталин помолчал. Потом сказал:

— Дмитрий Михайлович. Когда эта война кончится, я поставлю вам памятник. Из бетона. Метровые стены.

Карбышев позволил себе усмехнуться. Шутка была не смешной, но была человеческой, и от Сталина он их слышал редко.

— Лучше дайте ещё мин, товарищ Сталин. Памятник подождёт.

Положил трубку. Надел шинель. Вышел на участок. Люди копали, пилили, таскали, забивали. Пятьдесят тысяч человек, и каждый — лопата, и каждая лопата — горсть земли, и каждая горсть — сантиметр бруствера, который через неделю остановит пулю, или осколок, или танк.

Он шёл вдоль траншеи, проверяя глубину, и рейка в его руке была такой же привычной, как ложка за обедом. Два метра — хорошо. Метр семьдесят — мелко, докопать. Метр девяносто — нормально, но лучше два. Два — значит, человек стоит по маковку, и осколки идут над головой, и если лечь на дно — не достанут ничем, кроме прямого попадания.

Температура падала. Утром было плюс три, к вечеру — ноль. Ночью, вероятно, минус два-три. Земля начнёт схватываться. Копать станет тяжелее. Лопата, которая сегодня входит в суглинок на штык, завтра войдёт на полштыка, послезавтра — кирку.

Каждый день, каждый час — против Карбышева. Земля мёрзнет, бетон не схватывается, дни короче, руки у людей мёрзнут и работают медленнее. Но каждый день — и за него: Гот вязнет в грязи, его грузовики стоят, его танки ждут бензина, и каждый день, который Гот теряет, — это дзот, который Карбышев ставит.

Гонка. Не между армиями, не между генералами. Между инженером и генералом. Между лопатой и гусеницей. Между землёй, которая мёрзнет, и дорогой, которая тонет. Карбышев эту гонку не проигрывал. Пока не проигрывал.

Глава 9

Транссиб

На четвёртые сутки старший лейтенант Рябов перестал смотреть в окно. Привык: тайга, тайга, станция, тайга. Зелёное и белое. Ели, засыпанные снегом, и снег, проткнутый елями, и между ними — рельсы, две нитки железа, уходящие на запад, и его эшелон, который шёл по ним двенадцатый день.

Двенадцать суток от Читы. Двенадцать суток в теплушке, в которой помещалось сорок человек и размещалось пятьдесят два, потому что штатное расписание и реальность в армии совпадают только в учебниках. Печка-буржуйка посередине, нары в три яруса по бокам, дверь — щелястая, заколоченная изнутри двумя досками, и в щели дуло так, что те, кто спал у двери, просыпались с инеем на бровях.

Рябов спал на верхних нарах, над печкой, где теплее всего. Привилегия взводного: единственная, кроме права подниматься первым и ложиться последним. Его взвод — тридцать шесть человек, третий взвод второй роты 259-й стрелковой дивизии, Забайкальский военный округ, — лежал, сидел, курил и ждал. Двенадцать суток ожидания, и каждые сутки — тысяча километров ближе к месту, о котором никто не знал ничего, кроме слова «фронт».

Он вышел на разъезде — не станция, даже не полустанок, а разъезд, два запасных пути рядом с основным, водонапорная башня, будка стрелочника. Эшелон встал на двадцать минут: набор воды, проверка букс, оправка. Пятьдесят два человека из теплушки высыпали на снег, и снег под ними стал жёлтым за минуту, и пар поднимался в морозном воздухе, и Рябов подумал, что так, наверное, выглядит стадо на водопое — только наоборот.