Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 29

Полтора сантиметра. Разница между «проедет» и «провалится». Соловьёв знал каждый сантиметр своей трассы, как Мерецков знал каждый метр своей просеки на Волхове. Разные люди, разные дороги, одна война.

Модин сел к печке. Тепло шло от чугунной стенки, и руки, замёрзшие за четыре часа на льду, начали отходить, и пальцы покалывало, как иголками. Он держал руки над печкой и думал: пять тонн. Завтра — десять. Через неделю — пятнадцать. Через десять дней — грузовики. Через двадцать — норма вернётся к четырёмстам. Окно закрывается. Медленно, по щёлке, но закрывается.

Свеча, которая горела с октября, не погасла. Тоньше стала, оплыла, но горит. И скоро — скоро — зажгут новую.

Глава 15

Часовщик

Дивизии прибывали всю вторую неделю ноября: эшелон за эшелоном, ночами, без огней, на станции, которых не было на расписании, — Будогощь, Тихвин, Малая Вишера. Мерецков встречал каждый эшелон лично. Хотел видеть людей, которых пошлёт в бой, до того, как пошлёт.

310-я стрелковая — та, что стояла у Киришей с августа — уже здесь, он знал её три недели, обошёл её позиции, поговорил с каждым комбатом. Семь тысяч из двенадцати по штату, люди устали, но держались.

Вторая — 4-я гвардейская, переброшенная из-под Тихвина. Восемь тысяч, обстрелянная, комдив с перевязанной рукой, двенадцать танков: четыре КВ и восемь Т-34.

Третья — свежая, 259-я стрелковая, с Урала. Полнокровная, двенадцать тысяч, необстрелянная, но обученная, и командиры батальонов — кадровые, не из запаса. Эти были похожи на забайкальцев Громова: крепкие, в зимнем, спокойные. Не знали, что их ждёт, но были готовы узнать.

Танковая бригада пришла четырнадцатого — восемнадцать Т-34 из Челябинска, с заводской краской на броне, и краска пахла ещё, и экипажи пахли ещё — казармой, столовой, мирной жизнью. С танками 4-й гвардейской — тридцать машин. Мерецков хотел шестьдесят, просил в Генштабе, ответили: тридцать сейчас, ещё тридцать — к началу декабря, Челябинск наращивает выпуск. Тридцать — это один эшелон. Шестьдесят — два удара, первый и развитие. Если Челябинск не подведёт.

Артиллерия: два полка, 76-миллиметровые и 122-миллиметровые. Сорок восемь стволов. Снарядов — на два дня интенсивной стрельбы. Мерецков пересчитал дважды: два дня. Если операция затянется на три — батареи замолчат, и пехота пойдёт без огневой поддержки, и потери вырастут вчетверо.

Он позвонил Шапошникову.

— Борис Михайлович. Снаряды. У меня на два дня. Нужно на четыре.

Шапошников молчал три секунды. Потом:

— Порох из Архангельска пошёл на заводы. Через десять дней — первая партия снарядов. Но через десять дней вы уже будете наступать.

— Значит, два дня.

— Два. Укладывайтесь.

Мерецков положил трубку и сел за стол. Школа в Малой Вишере, тот же класс, та же карта на стене, то же расписание третьего «Б» — арифметика, чтение, физкультура. Физкультура. Мерецков усмехнулся — горько, коротко, и сам не понял, чему.

Два дня. Значит, артподготовка — не час, как хотелось бы, а тридцать минут, и каждый снаряд — по конкретной цели, не по площади. Прорыв — в первый день, потому что во второй день стрелять будет нечем. Выход к Мге — к вечеру второго дня, потому что на третий день пехота останется без артиллерии и потеряет темп.

Два дня на операцию, которая в нормальных условиях заняла бы неделю. Жуков сделал бы это за два дня. Жуков бросил бы все тридцать танков в одну точку и пробил бы стену, и потери были бы тяжёлыми, но стена бы рухнула. Мерецков так не умел. Мерецков считал.

Совещание он назначил на шестнадцатое ноября, в школе, в классе, который стал штабом. Пришли все: командиры дивизий, командир танковой бригады, командиры артполков, начальники штабов. Двенадцать человек за столом, который был составлен из четырёх парт, и на столе лежала карта — большая, подробная, с пометками, которые Мерецков наносил шесть недель, начиная с того дня, когда впервые вышел из этой школы и пошёл на запад.

— Задача, — сказал Мерецков. Голос ровный, негромкий. Он никогда не повышал голоса на совещаниях: люди, которые слушают, слышат тихое лучше, чем громкое. Громкое пугает. Тихое заставляет наклониться. — Прорыв обороны противника на участке от Синявинских высот до посёлка Рабочий Седьмой. Фронт прорыва — восемь километров. Глубина — пятнадцать, до Мги. Срок — двое суток.

Двенадцать человек смотрели на карту. Восемь километров фронта — это немного. Пятнадцать вглубь — это много. Двое суток — это очень мало.

— Два направления удара.

Мерецков взял указку — линейку, деревянную, школьную, с миллиметровыми делениями — и показал на карте.

— Первое. Просека. — Указка легла на линию, прочерченную от восточной опушки до развилки, которую Мерецков нашёл в октябре с лесником Тарасовым. — Просека идёт от нашего расположения к немецким позициям. Длина — четыре километра. Ширина — шесть метров. Грунт: торф сверху, под торфом глина. При морозе минус десять торф промерзает на метр и держит тридцатьчетвёрку.

Он остановился. Посмотрел на командира танковой бригады — подполковника, молодого, тридцать лет, из тех танкистов, которые воевали с июня и дожили до ноября, что само по себе было характеристикой.

— Подполковник. Ваши тридцать машин пойдут по просеке. Колонной по одному, дистанция двадцать метров. На просеке лежит гать — брёвна, уложенные за последние две недели, ночами, без шума. Гать держит тридцатьчетвёрку. Я проверял лично.

— Противник знает о просеке?

— Знает о просеке, но считает её непроходимой для техники. На их картах просека — торфяник. Они не знают про глину и не знают про гать. Выход из просеки — в трёхстах метрах от немецкой траншеи. Триста метров открытого грунта. Преодолеваете за полторы-две минуты на второй передаче. Из просеки выходите развёрнутым строем, три-четыре машины одновременно — просека расширяется к западному концу.

Подполковник записывал. Мерецков видел, как работает его лицо: сначала недоверие (по просеке? по торфу?), потом расчёт (гать, глина, проверено лично), потом принятие. Профессионал, думающий, не слепой исполнитель.

— Второе направление. — Указка переместилась южнее. — Стык между 21-й и 11-й немецкими пехотными дивизиями. Вот здесь.

Мерецков показал место, которое нашёл в стереотрубу на второй день, когда лежал на опушке и считал пулемётные гнёзда. Стык — четыреста метров между концом траншеи одной дивизии и началом траншеи другой. Кустарник, минное поле, ни одного блиндажа.

— 259-я дивизия. Ночная атака, без артподготовки, тихо. Сапёры впереди, проходы в минных полях — за два часа до атаки. Пехота — через проходы, в стык, без единого выстрела, пока не обнаружат. Когда обнаружат — гранаты и автоматы. Рукопашная в траншее. Дальше — развитие прорыва на запад, к Мге.

— Одновременно с танками? — спросил комдив 259-й.

— Нет. Вы начинаете в три часа ночи. Танки — на рассвете, через три часа после вас. К рассвету вы должны быть в немецкой траншее и расширять прорыв. Танки по просеке ударят в другом месте, в полутора километрах севернее. Немцы не будут знать, куда бросить резервы: на стык, где пехота, или на просеку, где танки. Пока решают — теряют время. Время — наше.

Он говорил двадцать минут. Каждому полку — маршрут, каждому батальону — участок, каждой батарее — цели. Ничего общего, ничего приблизительного. Маршрут 1-го батальона 259-й: от опушки на северо-запад, четыреста метров, через кустарник, мимо двух воронок (ориентиры), к стыку. Маршрут танковой колонны: от капониров в лесу — на запад, по просеке, два километра, поворот у развилки, ещё полтора, выход.

— Вы всё это прошли ногами? — спросил комдив 4-й гвардейской, тот, с перевязанной рукой.

— Всё, — сказал Мерецков.

Комдив посмотрел на него. Не удивлённо — оценивающе. Генерал, который ходит по болотам и лично проверяет грунт на просеках, — это не привычно. Привычно — генерал, который стоит у карты и двигает стрелки. Мерецков стрелки тоже двигал, но под каждой стрелкой была тропинка, по которой он шёл, и грязь, которую он трогал, и дерево, под которым он сидел и записывал.