Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 31

— Что с машиной?

— Радиатор, герр генерал-полковник. Лопнул ночью. Ремрота обещала тягач и новый, но тягач не пришёл.

— Давно стоите?

— Третьи сутки.

Третьи сутки четверо мужчин сидели у костра рядом с мёртвым танком и ждали тягач, который не приходил, потому что тягач тоже замёрз, или сломался, или увяз, или все три вместе. Экипаж без танка — четыре едока и ни одного ствола. Мёртвый вес, который нужно кормить, и нечем, и незачем.

Гот поднял стекло. «Хорьх» поехал дальше. По обочинам стояли ещё две машины — грузовики, брошенные, с распахнутыми дверцами. В кабине одного сидела ворона и клевала что-то на сиденье — крошки, обёртку, бог знает. Ворона не улетела, когда «хорьх» проехал мимо. Вороны в России были другими, чем в Германии: наглее, толще и совершенно равнодушными к людям и технике.

К штабу добрался к девяти. Школа — опять школа, русские строили их с расточительностью, которая на войне оборачивалась удобством: просторные классы, печки, крепкие стены. В классе, где разместился штаб, было почти тепло — печь топили всю ночь, и дежурный офицер не давал ей погаснуть, подкидывая обломки парт, которые уже кончались.

Начальник штаба доложил.

— Обстановка, герр генерал-полковник. За ночь потери от обморожений: сто двенадцать человек. Из них тяжёлые — двадцать семь. Ампутации пальцев — девять случаев.

Сто двенадцать. За одну ночь. Без единого выстрела. Мороз убирал людей из строя тише, чем пулемёт, и вернуть их было нельзя — обмороженные пальцы не отрастают. Сто двенадцать в день — за неделю батальон. За месяц — полк. Арифметика, которая не нуждалась в пулях.

Вчера из полевого госпиталя прислали список ампутаций за неделю: тридцать семь пальцев рук, двадцать два пальца ног, четыре стопы. Список занимал полстраницы, и каждая строчка — солдат, который больше не нажмёт на спуск, не застегнёт ремень, не зашнурует сапог. Полстраницы, аккуратным почерком полкового врача.

— Деталь? — спросил Гот, потому что цифры не имели запаха, а деталь — имела.

Начальник штаба замялся. Потом сказал:

— Рядовой Кляйн, 6-я танковая. Часовой, ночная смена. Утром нашли на посту — стоял. Стоял, герр генерал-полковник. Винтовка в руках. Мёртвый. Замёрз стоя.

Замёрз стоя. Гот представил: человек стоит на посту, и мороз забирает тепло — медленно, градус за градусом, и человек не чувствует, потому что холод сначала болит, а потом перестаёт, и «перестаёт» означает, что тело сдаётся. И человек стоит, и винтовка в руках, и глаза открыты, и он мёртв, и ветер шевелит полу шинели, и никто не знает, в котором часу он перестал быть живым.

Рядовой Кляйн. Гот не знал его. Никогда не узнает. Но Кляйн стоял — стоял до конца, на посту, с винтовкой, как положено, и это было единственное, что Гот мог о нём подумать: он стоял.

— Зимнее обмундирование?

— Поступило частично. На тридцать процентов состава. Шинели утеплённые, перчатки, подшлемники. Валенок нет. Зимних сапог нет. Антифриза для техники — нет.

Семьдесят процентов его солдат стояли на морозе в летнем — в тех самых шинелях, в которых пересекли границу в июне, когда было плюс двадцать пять. Через них мороз проходил, как нож через масло. Некоторые подкладывали газеты — засовывали на грудь, под китель, потому что газета — слой, а каждый слой — градус. В армии, которая четыре месяца назад считала себя лучшей в мире, солдаты утеплялись газетами.

— Танки?

— На ходу — девяносто четыре из ста сорока. Остальные — замёрзшие двигатели, лопнувшие радиаторы, заклиненные башенные погоны. Ремонтники работают, но масло не разогреть, и инструмент примерзает к рукам.

Девяносто четыре. В октябре, когда он брал Калинин, было сто сорок. Сорок шесть танков не подбиты — съедены морозом, грязью, отсутствием запчастей. Мороз оказался противником, у которого нет штаба, нет стратегии и нет слабых мест.

— Дороги?

— Промёрзли. Проходимы. Снабжение восстановлено — грузовики идут.

Единственная хорошая новость. Мороз, который убивал людей и технику, одновременно вернул дороги: грязь, которая две недели не давала двигаться, стала камнем. Грузовики снова шли, бензин поступал, снаряды доезжали до батарей. Парадокс, от которого хотелось смеяться, если бы смех не замерзал на губах: тот же мороз, который ломал двигатели, позволял довезти бензин для этих двигателей.

— Противник?

Начальник штаба развернул карту.

— На Волоколамском направлении — без изменений. Попытка прорыва четвёртого ноября — отбита. Потери: пять танков, до ста пехотинцев. Укреплённая линия не прорвана. По данным разведки, на линии появились свежие части — дивизия, предположительно из Сибири. Зимнее обмундирование, автоматическое оружие, хорошая подготовка.

Гот посмотрел на карту. Волоколамское направление — единственный оставшийся путь.

— Из Сибири. Разведка уверена?

— Пленный, взятый позавчера. Рядовой, 259-я стрелковая дивизия. Дислокация до переброски — Чита. Забайкальский военный округ.

Чита. Забайкалье. Шесть тысяч километров от Москвы. Дивизия, которая два года стояла против Квантунской армии и которую сняли с позиций и перебросили на запад. Это означало одно: русские не боятся японского удара. Не боятся, потому что знают. Или готовы рискнуть, потому что Москва важнее.

Сколько таких дивизий? Одна? Три? Десять? Транссибирская магистраль — двенадцать суток от Читы до Москвы. Конвейер, который может работать неделями. Каждые двенадцать суток — ещё одна дивизия, двенадцать тысяч человек в полушубках, в валенках, с автоматами. Готовых к зиме, для которых минус двадцать два — рабочая температура.

— Второй доклад, — сказал начальник штаба.

Гот кивнул.

— Повторная атака на Волоколамском, девятого ноября. Две танковые роты, батальон пехоты. Результат: прорыв первой линии на участке триста метров.

Триста метров. Гот ждал продолжения, потому что «триста метров» — это начало фразы, а конец всегда один.

— Контратака русских — силами до батальона. В белых маскхалатах, поверх полушубков. С автоматами. Удар с фланга, из леса, который мы считали непроходимым. Вышли на триста метров и открыли огонь. Наши не видели их до пятидесяти метров — белое на белом. Отброшены на исходные. Потери: семь танков, сто шестьдесят пехотинцев. У русских — минимальные.

Начальник штаба замолчал. Потом добавил, тише, так, что Гот понял: это из устного рапорта командира роты, не из сводки:

— Ротный сказал: «Они появились из снега. Не из леса — из снега. Поле было пустым, и вдруг в нём — люди, белые, с автоматами. Как призраки. Мы открыли огонь, но стрелять по белому на белом — это стрелять по ничему.»

Семь танков. За триста метров, которые утром взяли и к вечеру отдали. Семь — это почти десять процентов ходовых. Ещё три таких атаки — и танков не останется.

Но не танки жгли Гота. Жгли маскхалаты.

— Белые, — повторил он. — Самодельные?

— По виду — из простыней. Нашиты поверх полушубков. Но эффективные: на снегу не видны до пятидесяти метров.

Из простыней. Русские нашивали простыни на полушубки. Бабья работа, нитка с иголкой, полчаса — и этого было достаточно, чтобы батальон стал невидимым. А его солдаты, в серо-зелёном, на белом снегу — мишени. Видны за триста метров. Разница — простыня. Кусок ткани ценой в копейки, которой у него не было, потому что никто в интендантстве не подумал, что армии, наступающей на Москву, понадобятся простыни.

Из леса, который считали непроходимым. Гот запомнил и это. В Польше и Франции леса были проходимы — просёлки, тропы, дренажные канавы. Здешние леса — другие: болота, бурелом, торф. Непроходимо для техники, тяжело для пехоты. Но русские прошли. В полушубках, в валенках, по снегу — тихо, без шума, как проходят люди, для которых лес — дом.

Сибиряки. Для них лес — дом. Для них мороз — дом. Для них война в таких условиях — не выживание, а нормальная работа. Как для его танкистов нормальной работой были автобаны Франции и шоссе Польши. Каждая армия сильна на своей земле. Его армия была сильна на чужой — и теперь чужая земля мстила.