Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 36

Тринадцатого. Не «отложено» — тринадцатого. Гитлер сказал «отложим» на совещании и позвонил Риббентропу через два часа. «Отложим» было словом для генералов. Для Риббентропа слово было другое: «Тринадцатого.»

Мюллер знал это. И знал, что Гальдер не знает.

Остер приехал в Вольфшанце тем же утром. Повод нашёлся: доклад по «Красной капелле», совместный с гестапо. Остер и Мюллер сидели через стол друг от друга, и Мюллер читал перехваты монотонным голосом, и Остер записывал в блокнот, и оба знали, что перехваты — декорация, а настоящий разговор будет после.

Он был на дорожке вдоль периметра, в начале седьмого, в мокром снегу, вне пределов слышимости часовых.

— Полковник, — сказал Мюллер. Голос ровный, без интонации. Голос полицейского на допросе, только без допроса. — Я знаю о вашем кружке. С тридцать девятого. Голландцы, Бек, Тресков, Ольбрихт, Вицлебен, Шлабрендорф. «Валькирия.» Папка — в моём сейфе. Весит полтора килограмма.

Остер не остановился. Шёл, руки в карманах шинели, лицо — спокойное. Не потому что не боялся — потому что ждал. Два года рядом с пропастью, и каждый день — ожидание: сегодня придут? Сегодня? Если пришли — значит, ожидание кончилось, и кончилось проще, чем длилось.

— Тогда арестовывайте, — сказал Остер.

— Война с Америкой это конец, — сказал Мюллер. Голос ровный, без нажима, тот самый, которым он зачитывал перехваты двадцать минут назад. — Восточный фронт не выдержит, западный откроется, и через год-два всё это, — он повёл подбородком в сторону бункеров, — будет музеем. А я в этом музее на отдельном стенде. С табличкой. Проигравших вешают, полковник. Сначала эсэсовцев, потом полицию. Меня в первой десятке.

Остер остановился. Впервые за весь разговор.

— Вы уверены?

— Я начальник гестапо, полковник. Я всегда уверен.

Пауза. Ветер нёс снежную крупу по дорожке, и больше ничего не было слышно.

— Фюрер сказал «отложим» на совещании, — продолжил Мюллер. — Через два часа позвонил Риббентропу и подтвердил: тринадцатого. Перехват у меня. До тринадцатого — два дня.

— Что вы предлагаете? — спросил Остер.

— Ничего. Я — начальник тайной полиции, и моя работа — ловить заговорщиков. Но если заговор, о котором я знаю, будет осуществлён до тринадцатого — я его не замечу. Мои люди получат выходной. Доносы лягут в папку. Сейф будет заперт.

Он достал из внутреннего кармана конверт. Обычный, белый, без надписи.

— Расписание охраны Вольфшанце на двенадцатое. Маршрут рейхсфюрера на эту неделю. Адрес и расположение охраны Каринхалле.

Остер взял конверт. Убрал во внутренний карман.

— Зачем вам это, Мюллер?

— Я полицейский, полковник. Я служу государству. Какому, мне безразлично, лишь бы оно стояло. Это падает. Я с падающим не падаю.

Повернулся и пошёл обратно. Спина прямая, шаг ровный, портфель в руке.

Остер стоял на дорожке. Конверт во внутреннем кармане. Три года он ждал момента, и момент принёс тот, от кого он ждал ареста. Гестапо. Конверт. Тринадцатого.

До тринадцатого — два дня.

Остер вернулся в здание. Нашёл комнату с телефоном — закрытую, для старших офицеров. Закрыл дверь. Набрал берлинский номер. Свой собственный кабинет на Тирпицуфер, где сидел дежурный.

— Лейтенант. Передайте генералу Беку: охотничий сезон открывается. Двенадцатого.

Глава 19

Заговор

На следующий вечер Остер положил трубку и посмотрел на часы. Девятнадцать часов двенадцать минут. До тринадцатого тридцать шесть часов. До двенадцатого семнадцать.

Семнадцать часов. Три года они говорили, планировали, спорили, писали письма про охотничий сезон и пили коньяк на квартире Бека, и каждый раз расходились, не решившись, потому что всегда находилась причина подождать: Чехословакия сдалась, Франция пала, Москва вот-вот падёт. Причины кончились. Осталось семнадцать часов.

Остер встал из-за стола. Кабинет в здании абвера на Тирпицуфер, маленький, заваленный папками, с портретом фюрера на стене, который Остер повесил лицом к стене в первый рабочий день и потом развернул обратно, потому что уборщица донесла бы. Портрет смотрел на него, и Остер посмотрел в ответ, спокойно, как смотрят на человека, с которым скоро всё кончится.

Первый звонок Беку.

Набрал домашний номер. Бек жил в Лихтерфельде, в доме, который был слишком большим для одного человека и слишком тихим для человека, привыкшего к штабам. Бек ответил на втором гудке, не спал, ждал.

— Людвиг, — сказал Остер. — Мюллер был в Вольфшанце. Охотничий сезон — двенадцатого.

Пауза. Остер слышал, как Бек дышит, ровно, размеренно, как дышит человек, который тридцать лет принимал решения и научился не торопиться с вдохом.

— Двенадцатого, — повторил Бек. Не переспросил, а повторил, укладывая слово в голове, примеряя к нему всё, что за ним стояло: Тресков, Ольбрихт, «Валькирия», радиообращение, которое он написал в августе и с тех пор правил четырнадцать раз. — Почему именно двенадцатого?

— Тринадцатого нота Америке. Мюллер дал перехват. Подтверждено.

— «Отложим»?

— Ложь. Фюрер подтвердил Риббентропу через два часа после совещания.

Вторая пауза. Длиннее первой.

— Ганс, — сказал Бек. Голос изменился, не стал громче, стал плотнее, как становится плотнее воздух перед грозой. — Вы уверены? Не в перехвате — в людях. Тресков готов?

— Тресков готов три года.

— Ольбрихт?

— Позвоню через десять минут.

— Вицлебен?

— Через час. Шифрованной связью.

— Мюллер?

Остер помолчал. Он не рассказал Беку про Мюллера, не по телефону, даже по защищённой абверовской линии. Мюллер был козырь, который показывают в последний момент.

— Мюллер — отдельный разговор. Не по телефону. Скажу одно: гестапо нам не помешает.

— Гестапо не помешает? — В голосе Бека впервые за три года послышалось удивление. Настоящее, неконтролируемое, как вздрог.

— Людвиг. Двенадцатого. Я позвоню через три часа с деталями. Радиообращение готово?

— Пятнадцатая редакция. Текст при мне.

— Хорошо.

Положил трубку. Посмотрел на часы: девятнадцать двадцать один. Девять минут на разговор, который решил судьбу Германии. Или не решил, это покажут следующие семнадцать часов.

Второй звонок Ольбрихту.

Фридрих Ольбрихт, генерал, начальник общевойскового управления, сидел в штабе армии резерва на Бендлерштрассе и, по словам адъютанта, работал. Ольбрихт всегда работал, методичный, тихий, из тех людей, которые делают революцию так, как заполняют ведомость: по пунктам, без пропусков, с подписью и печатью.

— Фридрих, — сказал Остер. — «Валькирия». Завтра.

Ольбрихт не ответил сразу. Остер слышал, как на том конце шуршит бумага: Ольбрихт, вероятно, доставал папку, ту самую, в которой лежал план использования армии резерва для захвата Берлина. Ольбрихт начал его ещё в сороковом, после Франции, когда стало ясно, что победы рано или поздно кончатся, а Гитлер не остановится. План, оформленный как учебные учения по подавлению «внутренних беспорядков». Каждый пункт настоящий, каждая часть существующая, каждый маршрут разведанный. Разница между учениями и переворотом — одно слово в приказе.

— Какие части в наличии? — спросил Остер.

— Берлинский гарнизон: караульный батальон, два пехотных батальона запасной бригады, рота комендатуры. Первый эшелон, четыре часа на развёртывание. Объекты: рейхсканцелярия, министерство пропаганды, радиостанция на Мазуреналлее, телеграф, телефонный узел на Винтерфельдтплац. Штаб-квартира СС на Принц-Альбрехтштрассе — отдельная задача, нужен усиленный батальон.

— СС, — сказал Остер. — Сколько эсэсовцев в Берлине?

— Лейбштандарт на фронте, под Ростовом. Штабная охрана РСХА до роты. Личная охрана Гиммлера — взвод, но Гиммлер не в Берлине, он в Житомире. Гейдрих в Праге. В Берлине Мюллер. Гестапо — полиция, не войска. Вооружение: пистолеты, на уровне подразделения.

— Мюллер нам не помешает, — сказал Остер. Второй раз за вечер произнёс эту фразу, и второй раз она прозвучала так, что собеседник замолчал.