Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 49

Кувалды стучали по рельсам. Звук был ритмичный, металлический, мирный, и в нём, в этом стуке кувалды по костылю, в декабре сорок первого года, на пустой обмёрзшей станции Мга, на берегу маленькой реки Мги, в двадцати трёх километрах от южного берега Ладожского озера, заключалось то, что станет в эту неделю главной, хотя и неизвестной всему миру, новостью войны: что Ленинград, держащийся пять месяцев на коридоре в четыре с половиной километра и на ледовой дороге через Ладогу, через эту неделю получит железную дорогу, и что по железной дороге пойдут поезда, и что в каждом поезде будет триста тонн муки, и крупы, и мяса, и снарядов, и медикаментов, и что норма, выросшая первого декабря с четырёхсот граммов до пятисот, через две недели вырастет до шестисот, а к концу января, может быть, и до восьмисот, и что десятки тысяч ленинградцев, которые в эту минуту сидели в нетопленых квартирах и ждали утреннего гудка, оповещающего о выдаче хлеба, не знали ещё, что хлеба у них через неделю станет больше, и что это «больше» куплено в эту неделю девятьюстами тридцатью восемью жизнями людей, имена которых ленинградцы никогда не узнают.

А кувалда стучала по костылю, и стучала, и стучала, и звук этот, металлический и упорный, шёл от перрона Мги, через лес, через Волхов, через всю заснеженную, тёмную, усталую Россию, и слышался, если иметь слух, чтобы услышать, везде, где люди в эту неделю работали, и стояли в очереди, и ждали почты, и писали с фронта, и принимали раненых в госпиталях, и грузили эшелоны, и ловили рыбу в проруби под Кобоной, и ремонтировали станки в цеху на Урале. Кувалда стучала. Война продолжалась. Но в этом стуке, через войну и сквозь войну, был слышен и другой, ещё далёкий, но уже различимый звук: звук жизни, медленно и упрямо возвращавшейся в те места, откуда она была изгнана, и тихо, по сантиметру, по костылю в шпалу, отвоёвывавшей себе обратно своё пространство.

Глава 24

В коридоре Шлиссельбурга семнадцатого декабря, в то самое утро, когда в Малой Вишере железнодорожный батальон номер семнадцать укладывал первые костыли в расстрелянные шпалы Мги, шёл лёгкий снег, и снег этот был не тот декабрьский тяжёлый снег, какой ложится плотным слоем и держит шинель сухой, а тот мелкий, сухой, поземковый, который тянется по земле неровными струями и забивается под воротник, и в валенки, и в карманы, и от которого ничем нельзя укрыться — он идёт не сверху, а сбоку, как идёт всегда волховский ветер, дующий с озера в сторону Синявинских высот и обратно. Майор Лебедев, командир сорок седьмого отдельного стрелкового батальона, державшего восточную сторону коридора с пятого сентября, стоял на бруствере своего командного блиндажа, в шестистах метрах от южной границы коридора, и смотрел в бинокль на немецкую сторону, на ту самую ложбину, из которой каждое утро в одно и то же время, между восемью двадцатью и восемью сорока, начинал работать немецкий стодвадцатимиллиметровый миномёт, и из которой за прошедшие три месяца в направлении его батальона ушло, по его собственным подсчётам, около двух тысяч мин, и от которых в его батальоне за это же время погибло двадцать восемь человек и ранено сорок четыре. Сегодня миномёт молчал. Не от мороза и не от того, что у немцев кончились мины: ему просто не было приказано стрелять, и Лебедев не знал, отчего, но обратил внимание: молчание утреннего миномёта на коридоре было таким же редким событием, как ясное небо над Лондоном в ноябре.

В блиндаже за его спиной телефонист, ефрейтор Голубев, тридцати лет, бывший работник смольнинской типографии, мобилизованный в августе, сидел у аппарата и переписывал в журнал ночные сводки.

В одиннадцать утра Лебедев зашёл в блиндаж, снял шапку, потёр лицо рукавицей и сел к столу. Голубев пододвинул ему сводки за ночь. Лебедев взял первую, прочитал, отложил. Взял вторую. Прочитал. Отложил. Взял третью.

— Товарищ майор.

— Что?

— Внизу, последняя.

Лебедев посмотрел. Прочитал. Положил листок обратно на стол. Постоял минуту, не говоря ничего, потом снова взял листок и прочитал ещё раз, медленно, глазами, не губами. И ещё раз. И ещё.

— Голубев.

— Слушаю, товарищ майор.

— Когда пришло?

— В семь сорок, товарищ майор.

— Кто принимал?

— Я принимал.

— И что, никому ещё не сказал?

— Не успел, товарищ майор. Вы первым зашли.

Лебедев кивнул. Достал из кармана кисет, но не закурил, а положил его на стол и сидел так, держа на нём руку, как держат руку на чём-то живом, что нельзя ни отпустить, ни поднять. Он думал не о Мге, и не о железной дороге, и не о норме, которая через неделю поднимется. Он думал о Сазонове.

Капитан-лейтенант Сазонов, командир сводного морского батальона, державшего вместе с Лебедевым тот же коридор с шестого сентября, стоял на взгорке примерно в восьмистах метрах северо-западнее лебедевского блиндажа, и стоял он там, как стоял каждое утро последние сто два дня, с биноклем на груди, в чёрном бушлате поверх шинели и в чёрной флотской ушанке вместо положенной армейской, потому что Сазонов был моряк и от моряцкого предпочитал не отказываться даже в декабрьском снегопаду в волховских лесах. Взгорок этот был известен в коридоре как «сазоновский», и был он известен потому, что с него открывался вид на простреливаемое немцами полотно дороги, по которой ночами шли в Ленинград грузовики; и Сазонов с шестого сентября, с того самого дня, как его моряки контратакой отбили этот взгорок у немцев и потеряли при этом сорок одного человека, не уходил с него надолго, и в любое время суток, если кто-нибудь поднимался к нему, мог найти Сазонова там же. Лебедев знал это так хорошо, что не сомневался: Сазонов и сейчас на взгорке, и ещё не знает.

Лебедев вышел из блиндажа, надел шапку, поправил ремень, и пошёл к Сазонову по ходу сообщения. Идти было пятьсот метров, и эти пятьсот метров шли по узкой, в семьдесят сантиметров шириной, рыжей глиняной траншее, с заиндевевшими стенками и с полузасыпанным снегом дном, и Лебедев шёл медленно, не ускоряя шага, потому что новость, которую он нёс Сазонову, была не та, с которой бегут, а та, с которой идут.

Сазонов стоял на бруствере, у блиндажа, у того самого гвоздя, в который был вбит его бинокль на ремешке (когда бинокль не висел у него на груди, он висел на этом гвозде, и ни у кого, кроме Сазонова, к этому гвоздю не было разрешения подходить), и смотрел на юг, в направлении немецкой ложбины. Услышал шаги Лебедева, обернулся. Лебедев увидел в его глазах то, что иногда видишь в глазах человека, который ждёт: не ждал он именно сейчас, и не ждал он именно этой новости, но ждал он чего-то, что должно было однажды прийти, и сейчас, когда увидел Лебедева, идущего к нему пятьсот метров в неурочный час, понял, что то, чего он ждал, пришло.

— Лебедев?

— Сазонов.

Они стояли в трёх шагах друг от друга, и снег шёл между ними той самой косой, поземковой струёй, о которой нельзя сказать, идёт ли она сверху или снизу.

— Мга?

— Мга.

И больше Сазонов в эту минуту ничего не сказал, и Лебедев тоже ничего не сказал, потому что говорить было незачем, и вместо разговора Сазонов поднял правую руку, снял с шеи бинокль, и повесил его на гвоздь у блиндажа. Гвоздь был из тех, какие забивают в брёвна на постоянных позициях, толстый, ржавый, с наклоном вниз, чтобы вешаемое не соскальзывало. Бинокль повис на нём ровно и тихо, как вещь, которая знает своё место и знает, что её сюда вешают надолго.

Этот жест, простой, незаметный, мог бы остаться незамеченным, если бы Лебедев не знал, что Сазонов за сто два дня не снимал бинокля днём ни разу, и что снять бинокль для него было то же, что для верующего снять с шеи нательный крест, когда в храме отпевают. Не отречение, а перемена условий, при которых крест нужно носить. До Мги Сазонов не снимал бинокля, потому что коридор был единственной дорогой в Ленинград, и его, Сазонова, обязанностью было видеть ту немецкую ложбину, из которой каждое утро летели мины. После Мги Сазонов снял бинокль, потому что коридор перестал быть единственной дорогой, и его обязанность из главной, не отпускающей, стала обыкновенной служебной, такой, какая бывает у любого комбата на любом тихом участке фронта, и от которой можно на полчаса оторваться, чтобы выпить чаю.