Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 58

— Сапёров вперёд, — сказал Громов. — Дорога Волоколамск — Лотошино. Проверить на пятнадцать километров. Колонну пускать за сапёрами, дистанция — пятьсот метров, с интервалом машин по тридцать. Темп не снижать.

Темп. Слово, в котором на наступлении содержалось всё. Кто быстрее — тот выигрывает. Если преследующий быстрее отступающего — он догоняет его, режет с фланга, разрезает на части, окружает, бьёт. Если медленнее — отступающий уходит, закрепляется, отрывает фронт, и через неделю нужно опять штурмовать новую линию обороны, и опять класть людей в незамёрзший торф, и опять терять тысячу за то, что вчера досталось бы за двести, если бы успели.

Сибирская дивизия Громова была быстрой. Двенадцать тысяч человек на лыжах, в валенках, в полушубках, выросших в Забайкалье, в Хакасии, в Алтае, в Прибайкалье, для которых тридцать километров в день по целине были не подвигом, а тем, что в детстве было школой к школе, охотой за зайцем, дорогой к колодцу, обычным делом зимы. Немцы отступали по шоссе, потому что для летних сапог и для машин, потерявших сорок процентов горючего и шестьдесят процентов гужа, иной дороги, кроме шоссе, не было. Сибиряки шли по полю, по лесу, по целине, и целина не была для них препятствием.

К полудню девятнадцатого первый батальон Седых вышел к деревне Городня, в двенадцати километрах западнее исходных позиций. Городня была пуста — не пуста в смысле отсутствия жителей, потому что жители сидели в подвалах и постепенно выходили, осторожно, медленно, не до конца веря, что немцы ушли, — а пуста в смысле отсутствия немцев. На околице деревни стоял брошенный грузовик «Опель-блиц» без правого переднего колеса и с пробитым осколком радиатором; в кузове грузовика лежали ящики с патронами, брошенные то ли потому, что не успели забрать, то ли потому, что не считали их ценнее быстрого отхода. Рядом с грузовиком лежал на боку мотоцикл «Цундапп» с пустым бензобаком. Эти две машины — грузовик и мотоцикл — были единственными трофеями первого дня наступления Громовской дивизии.

Громов узнал об этом через полтора часа, когда первый батальон закрепился в Городне и подал донесение. Прочитав донесение, он велел Логинову выписать мотоцикл лично себе, потому что он, Громов, любил мотоциклы со времён Гражданской, когда воевал с Колчаком в Забайкалье и ездил тогда на трофейном японском мотоцикле, и с тех пор у него была слабость к двухколёсной технике. Логинов записал, кивнул, и сказал:

— Грузовик и мотоцикл за двенадцать километров наступления, товарищ полковник. Это нормально?

Громов посмотрел на него. Логинов смотрел в ответ. Оба знали, что нормально это не было. По прежним учебникам, по тем самым, какие они оба читали в Чите в финскую кампанию и в начале войны, при разгроме отступающего противника на двенадцати километрах должны были оставаться сотни брошенных орудий, тысячи неэвакуированных раненых, обозы, штабные документы, цистерны с горючим и колонны пленных. Здесь — грузовик и мотоцикл. И два пленных, отставших от своей роты, обмороженных, из тыловой команды, не способных не то что воевать, а даже самостоятельно передвигаться, и которых Седых после краткого допроса велел отправить в тыл к нашим санитарам, потому что лечить чужих обмороженных тоже нужно было, иначе и наших в плену потом лечить не будут.

Грузовик и мотоцикл. И два пленных, ни тот, ни другой не из тех, кого в учебниках называют «языками», потому что языки — это унтер-офицер из штабной роты или капитан из связи, а эти были рядовые из ремонтной мастерской, ничего не знавшие о приказе на отвод, кроме того, что им приказали отойти, и они отошли, а потом не дошли, потому что валенок у немецкой пехотной армии в декабре сорок первого года не было.

К вечеру девятнадцатого пришла радиограмма из штаба фронта, подписанная генерал-лейтенантом Рокоссовским: «Противник отходит по всему фронту Калининского и Западного направлений. Рубеж отхода — предположительно Старица — Ржев — Гжатск. Преследовать энергично, не отрываясь от своих коммуникаций. Ваша задача — Калинин не позднее двадцать второго.»

«По всему фронту.» Не его участок — весь фронт. Гот отводил третью танковую группу, и отводил организованно, согласно той самой директиве Гальдера, которую Громов сегодня утром прочитал в немецком переводе, и о которой на этом фронте знали уже все командиры дивизий, бригад и полков. Каждый из них в это утро поднимал свои части в атаку, и каждый из них через час или через два получал доклад: противник отошёл. На каждом перекрёстке стояла небольшая немецкая команда, рота с пулемётами и двумя-тремя противотанковыми орудиями, которая ждала наших передовых частей два часа, давала пятнадцатиминутный бой, и потом организованно отступала на следующий перекрёсток, минируя за собой дорогу. На каждом мосту работали немецкие сапёры, которые после прохождения последней колонны взрывали мост и уходили на грузовиках. На каждой деревне были оставлены надписи на стенах, которые Громов сам не читал, но которые Вайнштейн прочитал и перевёл: «Мы вернёмся» — на одной избе, «Прощай, Россия» — на другой, «Иди ко всем чертям» — на третьей.

Двадцатого декабря Громов выслал лыжный батальон в обход, через лес, с задачей выйти к шоссе Калинин — Старица и перерезать его. Если перережет — Гот теряет одну из двух дорог отхода, и его третья танковая группа, и так измотанная, разрозненная, потерявшая шестьдесят процентов танков, может оказаться в настоящем котле. Если не успеет — Гот уйдёт. Лыжный батальон, под командой капитана Зыкова, сорока двух лет, бывшего охотника-промысловика из Тулунского района, шёл всю ночь, тридцать километров по целине, по лесу, через еловые буреломы и через две незамёрзшие болотины, в условиях минус двадцати двух градусов, и к утру двадцать первого вышел к шоссе. Шоссе было пусто. Следы в снегу были свежие, не успевшие занестись поземкой; по обочине лежали брошенные ящики, пустые канистры, две сломанные оси от грузовиков. Старуха из крайней избы у дороги, разбуженная стуком лыж, вышла на крыльцо и сказала: «Уехали затемно, часа в четыре.» Опоздали.

Громов получил доклад Зыкова по радио в восемь часов десять минут двадцать первого декабря, прочитал его, посмотрел в окно своей штабной избы, за которым стояла снежная декабрьская мгла, и выругался — коротко, по-сибирски, словом, которое в Чите употреблялось крайне редко, в самых тяжёлых случаях, и которое его ординарец, рядовой Кравцов, сорока лет, нерчинский, поставленный к Громову в августе в качестве вестового и за четыре месяца не слышавший от полковника ни одного непечатного слова, в эту минуту услышал впервые и понял, что положение действительно тяжёлое, потому что Громов матерился только тогда, когда тяжелее уже не бывает.

— Товарищ полковник, — сказал Кравцов после паузы. — Калинин.

Громов посмотрел на него.

— Калинин?

— Калинин же впереди. Может, там зацепимся.

Калинин.

Дивизия вошла в Калинин двадцать второго декабря, в полдень, в условиях ясной морозной погоды, в которой воздух был так прозрачен, что с окраины города были видны Тверецкие холмы за двадцать пять километров. Город был пуст. Гот ушёл из Калинина двадцатого декабря, за двое суток до подхода Громова, и ушёл чисто, забрав с собой технику, раненых, штабные документы, два эшелона с трофейным имуществом и одного русского полицая, который особо отличился в карательных акциях октября и которого немцы решили вывезти, потому что оставлять его в Калинине было бы нерационально. Из всего, что Гот привёз в Калинин в октябре, в декабре он вывез большую часть. Оставил он немного: мины на центральной площади (три сапёра ранены при разминировании в течение первых двух часов после входа дивизии), взорванный мост через Волгу (тот самый железнодорожный мост, который Гот в октябре захватил неповреждённым, потому что наши сапёры не успели его взорвать, и которым теперь Гот распорядился по-своему: после прохождения последней немецкой колонны мост был взорван по полному циклу, со снятием рельсовых пролётов и подрывом двух средних опор, и восстанавливать его теперь предстояло месяцы), несколько обгоревших танков на окраинах (брошенных не от боевых повреждений, а от выработки моторесурса), и водонапорную башню в восточной части города, без крыши, с дырами от наших снарядов октября, но с уцелевшим водяным баком, потому что бак был внизу, а снаряды летели вверх.