Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 62

Утром шестнадцатого Гот сел в свой штабной «Хорьх» и проехал вдоль колонны от хвоста к голове, двенадцать километров, мимо грузовиков, мимо орудий на прицепах, мимо пехоты, которая шла пешком, в колонне по два, потому что грузовиков на пехоту не хватало, и грузовики были розданы только тыловым службам. Лица пехоты, которые он видел из окна машины, были серые, обветренные, с красными пятнами обморожений на щеках и носах, и у некоторых были обмотаны шарфы поверх касок, под подбородок, потому что без шарфа подбородок отмерзал. Каски они носили потому, что был приказ их носить, хотя в декабре сорок первого каска была скорее лишним грузом, чем защитой, и любая разумная пехота сменила бы их на тёплую шапку, но приказа на смену головного убора не было, и приказа на ношение шапок тоже не было, и поэтому они шли в касках, и под касками, сверху, мотались концы шарфов. На лицах у них не было ни страха, ни злости, ни даже усталости в обычном смысле слова, а что-то другое, чему Гот, проезжая мимо, не сразу подобрал название. Через минуту подобрал: терпение. То особое мужицкое терпение, какое русские называют словом «терпёж» и какое немцы в среднем не имеют, потому что воспитаны в дисциплине, а не в терпении, и по которому терпение и дисциплина — это разные душевные навыки. Но у его пехоты в это декабрьское утро шестнадцатого года появилось что-то похожее на «терпёж». Ему это не понравилось. «Терпёж» означал, что солдаты больше не верят в победу, а только переставляют ноги, потому что переставлять ноги — это всё, что им остаётся.

Они шли на запад. Впервые за всю эту войну — на запад. И каждый из них знал, что «на запад» означает «назад», и каждый молчал об этом, потому что произнести это вслух значило бы дать имя тому, чему имени давать ещё не пришло время.

Семнадцатого декабря, в семь часов утра, на правом берегу реки Тверцы, у деревни Медное, в двадцати четырёх километрах западнее исходных позиций, второй эшелон отхода — артиллерия и тяжёлое вооружение — закончил переход через мост, и саперная рота капитана Зильберхорна, тридцати лет, австрийца, родом из Зальцбурга, профессионального инженера-мостовика, за месяц до войны призванного в армию по специальности, начала закладывать заряды для подрыва. Мост был деревянный, на сваях, длиной сто двадцать метров, шириной четыре, построенный, по всей видимости, ещё в двадцатые годы, на смену старому, дореволюционному, разрушенному в Гражданскую войну. Зильберхорн осмотрел сваи, посчитал, выписал в журнал необходимое количество тротила, расставил подчинённых, и через пятьдесят минут заряды были заложены, провода протянуты на восточный берег, к ящику с подрывной машинкой, и Зильберхорн, докладывая Готу, который в это время приехал на берег, сказал коротко:

— Командующий. Готов взрывать.

Гот, стоявший у самой воды (вода в Тверце была не покрыта льдом до конца, а имела во многих местах полыньи и трещины, потому что течение в этом месте быстрое), посмотрел на мост. Это был тот самый мост, по которому он входил в эти места два месяца назад, в октябре, когда его танки шли на восток, на Калинин, и пыль из-под гусениц поднималась в воздух плотным жёлтым облаком, и ехавшие в танках командиры, высунувшиеся из башен, смотрели вперёд и видели Россию, которая лежала перед ними, как лежит перед едоком блюдо, и не знали ещё, сколько в этой России лежит, и какие у неё внутри размеры, и из чего она устроена. Тогда мост был для Гота началом чего-то — началом пути на восток, во вглубь страны, к её сердцу, где, как думал тогда штаб группы армий «Центр», в ноябре или, в самом крайнем случае, в начале декабря, всё закончится одним последним сильным ударом. Сейчас мост был концом — концом того, что начиналось в октябре, и концом всего, что произошло между октябрём и сегодняшним днём, и Гот смотрел на него, на серые брёвна, на снежные шапки на перилах, на полыньи под опорами, и думал, что в человеческой жизни иногда так бывает: один и тот же предмет в начале пути и в конце пути — два разных предмета, и невозможно после второго возвратиться к первому, как невозможно к молодости вернуться от старости, через семь дней или через семь лет.

— Взрывайте.

Зильберхорн повернул рукоятку. Взрыв был короткий, как кашель — глухой, низкий, без раскатистого эха, потому что снег в воздухе глушил звук. Мост приподнялся в воздух на метр-полтора, словно вздохнул, и опал. Два центральных пролёта обрушились вниз, в воду, между льдин, и пошли по течению, медленно поворачиваясь, словно не торопясь, потому что им теперь некуда было торопиться. На берегу, по обе стороны от того места, где только что был мост, остались два обрубка, три-четыре сваи каждый, торчащие из воды, как обломки зубов в челюсти у старика. И всё.

— Готово, командующий, — сказал Зильберхорн.

— Хорошо. На следующий мост.

Он сел в машину. Шофёр развернулся. По дороге обратно к голове колонны Гот молчал, и шофёр, ефрейтор Нагель, сорока двух лет, гессенский, профессиональный шофёр такси из Франкфурта-на-Майне, призванный в сорок первом и приставленный к Готу с июня, эту молчаливость знал по двум годам службы и не нарушал. Гот думал в это время о том, что взорванный мост — это мост, по которому русские не пройдут, и каждый километр, на который русские отстанут от его арьергардов из-за этого взорванного моста, — это километр, который сохранит ему какое-то количество жизней. Сколько именно — он не знал. Может быть, десять. Может быть, сто. Может быть, в этой войне таких десяток не пятнадцать, а пятьсот, и общее число сохранённых жизней наберётся в тысячи, и эти тысячи живых немцев, дошедших до Ржева и потом до Двины, и закопавшихся в землю на новом рубеже, и есть та цена, которую он, Гот, в эту неделю платит русским, сжигая мосты у них перед носом. Цена была честная, потому что в обмен на каждый сожжённый мост они получали жизни, которые иначе остались бы на дорогах между Калинином и Ржевом, и оплачивались эти жизни не русским мостом, а немецким сапёром, который рисковал жизнью, чтобы заложить заряд, и немецким арьергардом, который сидел два часа на перекрёстке, ожидая русских, чтобы дать им бой и потом отойти.

К полудню семнадцатого Гот достиг Старицы. В Старице он получил две вести. Первая — от штаба группы армий «Центр»: русские взяли Мгу. Вторая — от своего собственного штаба связи: на перегоне между Торжком и Старицей, в районе деревни Ставрово, в семнадцати километрах восточнее, остановились ещё три танка. Это были танки одной из его рот шестой танковой дивизии: радиаторы выдержали, но кончилось горючее, потому что подвоз горючего на эти три машины сорвался по причине того, что грузовик с цистерной был обстрелян накануне ночью русским лыжным дозором, и получил пробоину в бак, и вытек. Танки стояли на обочине, экипажи находились при них, и старший по званию, унтер-офицер Тильман, двадцати трёх лет, восточный пруссак, командир головного танка, ждал указаний.

Гот, выслушав, поехал к Ставрово сам, потому что три танка, оставленные на дороге, — это вопрос, который он не доверял никому, кроме себя.

Он приехал в час двадцать. Танки стояли, как и было сказано, на обочине, в трёх метрах друг от друга, развёрнутые носом на запад, потому что куда же ещё было их разворачивать. Снег лежал на броне сантиметров на пять. Маскировочные сети, которые в начале войны на броне обычно висели, были давно сорваны и потеряны, и танки были голые, серые, покрашенные в зимнюю краску, ставшую от грязи неузнаваемой. Экипажи — двенадцать человек на три экипажа — стояли группой, в стороне от машин, у обочины, грелись у небольшого костра, который кто-то из них разложил из обломков забора с близлежащей деревни, и грелись они тем обречённым образом, каким греются солдаты в чужой стране зимой, когда понимают, что ни одна из находящихся при них вещей в этом холоде их не спасёт, и что согреться можно только на минуту, и что минута эта кончится, и снова начнётся холод.

Тильман отделился от группы, подошёл, доложил.

— Командующий. Унтер-офицер Тильман, шестая танковая, головной экипаж первой роты. Три машины без горючего. Топлива нет. Подвоз сорван. Жду указаний.