Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 66

Волков затянулся. Дым ушёл вверх. Он смотрел на карту.

Карта изменилась. Месяц назад на ней было много синего: синие стрелки, направленные на Москву, на Ленинград, на Смоленск. Сейчас стрелки упёрлись и остановились, и синий цвет стоял, а красный рос. Красные кружки: дивизии, бригады, полки, которых в октябре не было, а теперь есть. Сибирские дивизии на Волоколамском. Свежие дивизии Мерецкова на Волхове. Танковые бригады из Челябинска, Т-34, которые сходили с конвейера каждый день, и каждый день конвейер ускорялся, и к декабрю завод давал пять машин в день, а к весне обещал удвоить.

Машина, которую он строил пять лет, набирала обороты. Медленно, со скрипом, с перебоями, но набирала. Заводы, эвакуированные на Урал, выходили на мощность. Пороховые заводы, стоявшие с сентября, заработали, и первые партии снарядов пошли на фронт. Алюминий из Канады превращался в самолёты. Бензин из Америки заливался в баки Яков. Тушёнка из Чикаго кормила батальоны под Смоленском.

Цепочка работала. Грибов перекладывает ящики, Каганович гонит эшелоны, Мерецков укладывает гать, Лебедев стоит на коридоре, Зубков чинит мотор. Сотни людей, тысячи, миллионы, и каждый — звено, и цепочка тянется от канадского рудника до траншеи на Волхове, от чикагского мясокомбината до котла Кузьмича под Смоленском, от Кремля до Осиновца.

И сейчас он должен был дёрнуть за эту цепочку. Дёрнуть — и она или потянет, или порвётся.

Шапошников позвонил в десять.

Голос был хуже, чем в октябре. Хуже, чем в ноябре. Одышка слышна по телефону: не лёгкая, привычная, а тяжёлая, с хрипом, с паузами на вдохе. Шапошников говорил так, как говорят люди, которым каждое слово стоит усилия, и они экономят слова, потому что воздуха не хватает.

— Товарищ Сталин. Обстановка за последние шесть часов. Преследование продолжается. Противник отходит организованно по всему фронту. Гот в Ржеве, привёл части в порядок, по данным радиоперехвата готовится к продолжению отхода на Двину. Линдеман закрепился на Любани. Тимошенко занял Соловьёву переправу и плацдарм, Смоленск пока у немцев, по данным разведки — готовятся оставить в ближайшие двое суток, 167-я пехотная отходит на Оршу. Клейст отходит к Днепру.

— Потери противника?

— Минимальные. Арьергардные. Котлов нет.

— Наши?

— Невелики. Основные — на минах и на арьергардных стычках. Сводку пришлю через час.

— Борис Михайлович. Общая оценка.

Шапошников помолчал. Вдохнул. Выдохнул с хрипом.

— Общая оценка, товарищ Сталин: Гальдер выводит армию на речной рубеж — Двина на севере, верхний Днепр на юге. Линия прямая, без выступов, по рекам. Профессиональная работа. К середине января, когда немцы займут основной рубеж, перед нами будет сплошная оборона по водным преградам, с укреплениями, с подготовленными позициями. Прорыв этой линии потребует серьёзной подготовки. Не менее месяца, скорее два.

— Два месяца.

— Два. И это — если форсировать Двину в условиях зимы, когда лёд ненадёжен из-за течения. Летом — проще: понтоны. Но летом у них будет уже полгода на укрепление.

Волков молчал. Шапошников молчал. Оба знали, что слово «два месяца» означает: война не кончится быстро. Война, которую Волков строил пять лет ради того, чтобы выиграть её короче и меньшей кровью, растягивалась — не потому что он ошибся, а потому что противник стал умнее.

— Борис Михайлович. Директива по фронтам.

— Слушаю.

— Преследование вести по возможности, без отрыва от баз. На рубежах противника, занявшего оборону, в наступление сходу не переходить. Закрепиться, разведать, накопить силы. Готовить новые операции с расчётом не на лобовой удар, а на манёвр. Форсирование Двины и верхнего Днепра планировать не ранее апреля. Начать инженерную подготовку: понтонные парки, десантные средства, аэрофотосъёмка западного берега.

— Понял, товарищ Сталин.

— И ещё. Конев, Рокоссовский — вызвать в Ставку в первой декаде января. Хочу говорить лично. Тема — организация преследования отступающего противника. Нужна новая тактика, и нужна быстро.

— Понял.

— Шапошников.

— Слушаю.

— Спасибо.

Связь оборвалась. Волков положил трубку.

В дверь постучали. Поскрёбышев. Без слов внёс очередную сводку, положил на стол, ушёл, закрыл за собой дверь. Волков посмотрел на сводку. Сводка была от Шапошникова, ночная: положение на фронтах за последние шесть часов. Положение спокойное. Преследование продолжается. Боевых столкновений не отмечено.

Не отмечено. Потому что преследовать некого.

Он положил сводку на стол поверх остальных и встал. Подошёл к карте, посмотрел на неё ещё раз, не для того, чтобы что-то понять, а чтобы запомнить её сегодняшний рисунок, потому что завтрашний рисунок будет уже другой. Постоял минуту. Отошёл от карты. Подошёл к окну.

За окном лежал кремлёвский двор, тёмный, без огней, потому что в Москве по-прежнему действовала светомаскировка (формально с июля; фактически — потому что немецкая авиация ещё могла ходить, и пока Геринг был в Берлине у Бека, никто не знал, как изменится её активность). Снег шёл редкими крупными хлопьями, тихо, без ветра. У южных ворот Кремля, в свете от прожектора на углу здания, Волков увидел часового. Молодого, в шинели не по росту, с винтовкой Мосина, поставленной к ноге. Часовой стоял неподвижно, как должен стоять часовой на посту, и только дышал паром, и пар его дыхания поднимался в свете прожектора и таял.

Волков смотрел на часового. Не выходя из окна, не открывая стекла, не давая часовому это знать. Часовой не знал, что на него смотрят со второго этажа главного корпуса Кремля, не знал, что смотрят на него глаза Сталина, и не должен был знать, потому что его дело — стоять на посту, а его, Волкова, дело — смотреть из окна и думать.

Часовой был молодой. Двадцати лет, может быть, двадцати одного. По лицу не разобрать, потому что лицо было закутано шарфом до бровей, и виден был только лоб под шапкой и нос на морозе, красный. Откуда он, кто он, как его зовут — Волков не знал. Знал одно: через год этому часовому будет двадцать один, или двадцать два. Через два — двадцать два или двадцать три. Через три — если выживет — двадцать три или двадцать четыре.

И он будет учиться воевать с умной Германией. С Готом, который через неделю уйдёт из Ржева и закопается на Двине. С Линдеманом, который окопался в Любани. С Клейстом, который отойдёт на правый берег Днепра. И с теми их подчинёнными, которых Гальдер сегодня не убрал, а оставил, потому что они были толковые и потому что новой Германии Бека толковые офицеры были нужны не меньше, чем толковые ей были нужны при Гитлере.

Этот часовой, в шинели не по росту, с винтовкой Мосина у ноги, с паром изо рта в свете прожектора, на южных воротах Кремля, в час сорок утра двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года, — был тот человек, на котором эта война была вчера, есть сегодня, и будет завтра, и будет послезавтра, до тех пор, пока что-то одно из двух не сделается определённым: или Германия не уйдёт за свои границы, как было в восемнадцатом году, или Россия не дойдёт до Берлина, как должно бы быть в сорок пятом. Между сегодня и тем днём — четыре года. И в эти четыре года этот часовой и тысячи таких, как он, будут учиться тому, чему их сегодня никто учить не умеет, и будут платить за обучение тем единственным, что у них есть, и Волков будет смотреть из окон главного корпуса Кремля на их продолжающееся обучение и считать счёт до Берлина.

Он стоял у окна и думал об этом. Часовой стоял у ворот и не думал об этом. Каждый из них в эту минуту был на своём месте.

Он отошёл от окна, вернулся к столу. Сел. Достал из ящика чистый лист, взял ручку, и стал писать директиву, которую утром нужно будет отправить во все штабы фронтов. Писал он медленно, обдумывая каждое слово, потому что слова в директиве — это судьбы людей, и слова, написанные в ночь на двадцать третье декабря, отдадутся в феврале, в марте, в мае, в июле, и отдадутся не одной судьбой, а многими, и Волков должен был принять на себя ответственность за них всех, потому что больше принимать её было некому.