Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман - Страница 9

Шестьсот тысяч или двенадцать тысяч. Разница — в одном приказе, отданном восемнадцатого сентября. «Отходить.» Тот Сталин не отдал бы этот приказ. Тот запретил бы, потребовал бы стоять до последнего, и армии стояли бы, и Клейст замкнул бы кольцо, и шестьсот тысяч человек превратились бы в пыль.

Он положил листок. Лицо не дрогнуло.

— Кирпонос цел?

— Цел. На новом КП, за Псёлом. Просит пополнение, технику, боеприпасы.

— Получит. Не сейчас, через три недели. Пусть пока окапывается.

— Понял.

Второй доклад потребовал другого тона, и Шапошников это чувствовал — Сталин видел, как старик собирается, как подбирает слова, как губы беззвучно пробуют фразу, прежде чем произнести.

— Второе. Сибирские дивизии.

Сталин ждал.

— Переброска идёт. Пятнадцать дивизий. Первая волна — шесть, те самые, что вы приказали в сентябре: четыре из-за Урала, две из Сибири. В эшелонах, головные составы прошли Новосибирск. Вторая волна — пять дивизий из Забайкалья и Дальнего Востока, снимаем после подтверждения Рамзая. Грузятся. Третья — четыре дивизии из Дальневосточного фронта — снимаются с позиций, эшелоны формируются. Транссиб работает в режиме «зелёная улица»: воинские составы идут с приоритетом, гражданские — в тупики. Каганович лично на связи с каждым узлом.

— Пятнадцать дивизий. Сто восемьдесят тысяч человек, — сказал Сталин. Произнёс, не спрашивая, проверяя цифру на слух.

— Сто семьдесят восемь. С артиллерией, тылами, обозами — полнокровные, по штату. Обмундированы по зимней норме: полушубки, валенки, шапки-ушанки. Вооружены: ППШ на шестьдесят процентов состава, остальные — винтовки. Миномёты — по штату. Обстреляны? Нет. Но обучены — два года на Дальнем Востоке, против Квантунской армии, учения в зимних условиях. Это не ополченцы.

Пятнадцать дивизий. Волков помнил из учебника: в реальной истории перебросили десять-двенадцать, и их хватило, чтобы остановить «Тайфун» и контратаковать под Москвой. Здесь — пятнадцать, потому что Дальневосточный фронт не оголён до костей: часть дивизий, стоявших в резерве ещё с тридцать восьмого, так и не понадобились против Японии, которая смотрела на юг, а не на север.

И к ним ещё: Челябинск. Каждый день с конвейера сходили пять Т-34, к декабрю на складах будет двести-двести пятьдесят машин, сведённых в бригады. Ковров гнал ППШ тысячами, автомат из штампованных деталей, семь часов на сборку, и каждый сибирский стрелок получал его до посадки в эшелон. Горький собирал «Студебекеры» из комплектов PQ-1, к ноябрю первая сотня выйдет на дороги. Уральские заводы, построенные заранее, а не эвакуированные в хаосе, давали порох, снаряжательные — снаряды, и снаряды ехали на запад в тех же эшелонах, что и дивизии.

Волков вспомнил, как в тридцать восьмом стоял на площадке челябинского цеха, когда заливали фундамент, и директор, пожилой инженер с обожжёнными кислотой пальцами, спросил: «Товарищ Сталин, зачем нам танковый завод в мирное время?» Он не ответил. Сейчас ответ стоял на платформах и ехал на запад, по пять штук в день.

Машина. Та самая, которую он строил пять лет. Заводы, дороги, склады, люди — всё это сейчас работало, как работает часовой механизм, в котором каждая шестерёнка на месте. Не идеально — со скрипом, с перебоями, с бессонными ночами Кагановича и инфарктами диспетчеров, — но работало.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил Шапошников. — Но я должен сказать вот что, товарищ Сталин.

Он замолчал. Отпил чай. Поставил стакан. Посмотрел на Сталина тем взглядом, который Сталин знал и не любил — взглядом человека, который собирается спросить то, на что не получит ответа.

— Вы отдали приказ о переброске двадцать девятого сентября. Восемь дней назад. В тот момент у нас не было — подчёркиваю: не было — достоверных данных о том, что Япония не нападёт. Генштаб считал угрозу с востока сохраняющейся. Дальневосточный фронт стоит против Квантунской армии, миллион человек, и снимать с него дивизии — риск, который любой военный назвал бы безумием.

— И тем не менее я снял.

— И тем не менее вы сняли. А вчера пришло вот это.Шапошников положил на стол второй листок. Шифровка, распечатанная на полоске бумаги, с пометкой ГРУ и грифом, от которого в мирное время бледнели секретари.

Сталин взял, прочитал. Он знал содержание до того, как прочитал, знал его двадцать лет, знал из учебника, из документального фильма, из лекции по истории разведки, которую слушал вполуха в учебке, потому что инструктор бубнил, а за окном шёл дождь, и хотелось курить. Рихард Зорге, Токио, позывной «Рамзай». Сообщение: японский Генеральный штаб принял решение. Удар на юг, против Англии и Америки. Голландская Ост-Индия, Малайя, Филиппины. Нападения на Советский Союз не планируется.

Не планируется. Две слова, стоившие дивизий.

— Рамзай подтвердил, — сказал Шапошников. — Япония идёт на юг. Дальневосточный фронт в безопасности. Переброска оправдана.

— Я знаю, что оправдана.

— Вы знали до Рамзая.

Это не был вопрос. Шапошников не задавал вопросов, на которые не хотел слышать ответа. Это была констатация, произнесённая ровным голосом, без нажима, без удивления, — голосом старого штабиста, который складывает факты, как складывает карту, сгиб к сгибу, и видит, что линии не совпадают. Приказ от двадцать девятого сентября. Подтверждение от шестого октября. Неделя разрыва. Неделя, за которую эшелоны уже ушли, и дивизии уже в пути, и отменить нельзя, и не нужно, потому что разведка подтвердила. Но порядок обратный: сначала решение, потом разведка. Так не бывает. Так не должно быть. И тем не менее — было.

Сталин молчал. Молчание длилось три секунды, может, четыре. Достаточно, чтобы Шапошников понял: ответа не будет. Как не было ответа в ту ночь, двадцать первого июня, когда Шапошников спросил: «Вы знаете то, чего знать невозможно.» Тогда Сталин сказал: «Когда-нибудь расскажу.» Не рассказал. Не расскажет. Есть вещи, которые нельзя объяснить, не сломав того, кому объясняешь.

— Борис Михайлович, — сказал Сталин. — Я оценивал стратегическую обстановку. Японцы увязли в Китае, флот нацелен на юг, на голландскую нефть. Квантунская армия не пополнялась с весны. Признаки подготовки удара на север отсутствовали. Риск был расчётным.

Шапошников кивнул. Принял объяснение, как принимают монету, не проверяя на зуб, потому что проверять бессмысленно — монета будет настоящей вне зависимости от результата.

— Расчётный, — повторил он. — Пятнадцать дивизий. Сто восемьдесят тысяч человек. Если бы расчёт ошибся, и японцы ударили, Дальний Восток остался бы голым.

— Не ударили.

— Не ударили, — согласился Шапошников. И добавил, тише, так, что Сталин едва расслышал: — Вы ни разу не ошиблись. За пять лет. Ни разу.

Это тоже не было вопросом. И Сталин не стал на это отвечать, потому что ответить значило бы сказать правду, а правда состояла в том, что он ошибался. Каждый день. Только ошибки были мелкими — номер дивизии, калибр орудия, фамилия командира, — а решения крупными, и крупные решения он помнил из будущего, которого больше нет, и они оказывались правильными не потому, что он был гений, а потому что кто-то в двадцать первом веке написал учебник, и кто-то в казарме этот учебник прочитал.

Он встал. Подошёл к карте. Нашёл Дальний Восток, провёл пальцем на запад, через всю страну — Чита, Новосибирск, Свердловск, Москва. Девять тысяч километров. Двенадцать суток по Транссибу, если Каганович расчистит пути, а Каганович расчистит, потому что Каганович умеет делать невозможное с рельсами и паровозами.

— Куда пойдут дивизии?

Шапошников развернул карту — ту, малую, с пометками карандашом, которую он носил в папке и которая была точнее любого штабного планшета, потому что каждая пометка — его рука, его мысль, его бессонная ночь.

— Первое направление: Москва. Шесть дивизий. Две — на Калининский фронт, Коневу. Конев назначен вчера, принимает дела. Четыре — на Западный фронт, Рокоссовскому. Рокоссовский уже на месте, формирует штаб. Волоколамское направление — главное: если «Тайфун» дойдёт, здесь будет удар. Сибиряки встанут на Карбышевскую линию — готовые позиции, доты, рвы, минные поля. Пехота на укреплениях — стена. А потом, зимой, — от этой стены наступать.