Выжить в битве за Ржев. Том 5 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 19

— Рус, сдавайся! — кричали они, направляя стволы карабинов в его сторону.

Васильев хотел застрелиться. Для этого специально оставил один патрон в барабане. Он приложил дуло к виску и вспомнил семью. Жену, которая ждала в Москве. И мать, старую и больную. И дочек 15 и 17 лет. И сына, который служил при штабе генерала Ефремова. Он мысленно попрощался со всеми. Но револьвер подвел, не выстрелил, дал осечку.

На майора накинулись немцы, сильно избили. Прикладами по ребрам, сапогами по лицу. Потом связали, бросили на телегу и повезли в лагерь. Не убили только по той причине, что за пленение красных командиров немецким пехотинцам полагалось поощрение.

Лагерь на вырубке у железной дороги оказался адом. Бараки — на сто человек, но набивали по двести. Спали вповалку, на голых досках, без одеял. Кормили раз в день — баландой из гнилой картошки или просто кипятком с горсткой пшена.

Васильев не сломался. Он был кадровым офицером, служил давно, прошел Халхин-Гол и Финскую, знал, что такое война, голод и холод. Он учил молодых — тех, кто попал в плен и терял надежду.

— Держитесь, — говорил он, сидя на нарах после работы на лесоповале. — Держитесь, братцы. Наши придут. Не бросят.

— Когда же придут? — спрашивали его.

— Скоро. Я знаю.

А он не знал. Просто надеялся.

На работу их выгоняли каждый день — валить лес, грузить бревна на платформы. Эсэсовцы из зондеркоманды охраняли с собаками, били прикладами, за малейшую провинность ставили на снег коленями на несколько часов. Некоторые не выдерживали, падали лицом в снег, и их добивали тут же, не заботясь о похоронах.

Васильев пока выдерживал, но понимал, что долго в таких условиях не протянет. Он считал дни. Правда, долго ждать не пришлось. Сначала поздним вечером в лагере поднялась какая-то суета. Те, кто знал немецкий, говорили, что слышали фразы про нападение в лесу на патруль. Мол, нашли всех патрульных мертвыми.

Узников сразу заперли в бараках, а в лагере усилили охрану. Обычно, только на одной вышке ночью дежурил пулеметчик. Но тут выставили сразу троих: на всех трех вышках по одному. А еще откуда-то со стороны железной дороги немцы для усиления пригнали танк «тройку», загнав его в ангар с той стороны, где находилась автомастерская при лагере. И вот под утро раздалась стрельба.

Он проснулся от выстрелов и близких взрывов гранат.

— Наши! — крикнул кто-то в темноте. — К нам на помощь ломятся!

Васильев не поверил, сначала подумал, что полицаи подняли мятеж. Но потом услышал армейскую речь. Матерную, злую, свою, которую ни с чем не спутать.

— Твою мать, Панасюк, прикрой на правом фланге! Не брать пленных! Освобождать наших!

— Вставайте! — заорал Васильев, поднимая соседей по нарам. — Вперед, братцы! Свои идут!

Двери барака вскрывали снаружи. Доски трещали под тяжелыми ударами. Потом кто-то отстрелил замок.

— Выходите! — крикнули им.

На пороге стоял боец в белом маскхалате, с «папашей» в руках.

— Живей! — крикнул он. — Немцев еще не добили. Кто может идти — за мной наружу!

Васильев вышел в тамбур первым.

— Кто такие? — спросил он бойца.

Тот ответил:

— Десантники мы. Десантура.

Майор Васильев кивнул, вышел на воздух. Их третий барак стоял с краю возле проволочного забора из колючей проволоки в два ряда. Теперь в ней зияли прорехи, явно проделанные профессионально с помощью кусачек.

— Эй, — окликнул его негромко знакомый голос, — ты кто такой, не Васильев ли?

Кавалерист обернулся. Возле дыры в проволочной ограде стоял знакомый командир. Время словно остановилось. Ловец был в маскхалате, с немецкой овчаркой у ноги, с необычно длинной винтовкой «СВТ» в руках. И он смотрел на Васильева так, будто увидел призрака.

Они стояли друг напротив друга — майор кавалерии, исхудавший, обросший щетиной, в рваной шинели с чужого плеча, и человек, который вывел его сына и всю армию генерала Ефремова из окружения.

Воспоминания нахлынули — недавние, всего лишь из конца февраля и начала марта, когда 33-я армия выходила из котла по пути, проложенному отрядом Ловца.

Васильев вспомнил: морозное утро, деревня Прудки, колонны усталых, обовшивевших, голодных бойцов, которые тянулись на восток, опираясь на винтовки. На волокушах — раненые. У многих — трофейные немецкие карабины. У некоторых вместо оружия одни лишь лопаты. Но глаза у всех горели надеждой.

Он тогда привел свой эскадрон по приказу генерала Белова, — второй из группы полковника Баранова. Но сам Баранов с первым эскадроном уехал к штабу Ефремова, оставив Васильева с одним эскадроном прикрывать фланг прорыва от немецкой пехоты с танками…

— Здравствуй, Епифанов! — крикнул он радостно, увидев Ловца.

— Михаил Семенович? Ты как здесь оказался? — спросил Ловец удивленно.

— В плен к немцам угодил, — ответил Васильев, и голос его дрогнул. — Как видишь.

Ловец шагнул навстречу, перекинул винтовку за спину, обнял недавнего узника, воскликнув:

— Рад видеть живым, майор!

— Да, жив я, Николай, только в плен попал, — усмехнулся Васильев. — Но, не я один. Много нас здесь таких собралось.

— А я думал, что не встретимся уже, — сказал Ловец. — После того, как мы разошлись в Прудках, я слышал, что твой эскадрон героически погиб, прикрывая отход основных сил армии Ефремова…

Васильев покачал головой, проговорив:

— Нет, Николай, не все в тот день погибли. Но в этот лагерь только меня из всего эскадрона попасть угораздило…

Рекс подошел к Васильеву, обнюхал, посмотрел в глаза. На боках у собаки застыла запекшаяся кровь. Но раны, кажется, не представляли опасности. Майор погладил овчарку, привычным жестом потрепал по холке, почесал за ушами, как тогда, в Прудках. Собака не отстранялась, признала за своего.

— Пес помнит меня, — удивился Васильев.

— Он всех помнит, — ответил Ловец, улыбаясь. — У него память лучше, чем у нас с тобой.

Бой закончился, а на востоке занимался рассвет. Небо из темно-синего стало серым, потом розовым. Свежий снег, выпавший накануне, искрясь, отражал первые лучи солнца, которое еще не взошло полностью, но уже пробивалось лучами сквозь рваные кучевые облака. Утро нового дня войны только начиналось. А посередине лагеря на плацу уже выстраивались в отряды недавние военнопленные. Почти шестьсот человек. Изможденные, больные, обмороженные. Но живые.

Глава 10

— Ты как, воевать сможешь? — спросил Ловец, глядя на исхудавшего, но не сломленного майора.

Васильев кивнул.

— Смогу. И хочу. Очень хочу.

— Тогда организовывай людей. Отбирай надежных к себе в ополчение. Вон, Володе Смирнову помоги провести фильтрацию, — Ловец кивнул на группу освобожденных, которые уже стояли навытяжку перед особистом на фоне догорающего немецкого танка.

Васильев усмехнулся.

— Я без лошади, Николай. А пеший кавалерист — это не то, не се. Такой же плохой боец, как танкист без танка или летчик без самолета.

— А ты воюй пока, как партизан, организуй свой отряд, вооружи трофейным оружием, — посоветовал Ловец. — Мы немало захватили. На пару рот точно хватит. Пойдете с нами к разъезду в качестве усиления. А лошадь тебе потом найдем. У немцев отобьем.

— Договорились, — Васильев повернулся к бывшим узникам, которые уже смотрели на него, как на своего командира.

— Стройся! — скомандовал он хорошо поставленным командирским голосом, которого не слышал сам от себя с момента пленения.

Люди выходили из бараков — обессиленные, исхудавшие, обмороженные, но решительные.

— Мы снова идем бить немцев! — крикнул Васильев. — Тех, кто морил нас голодом, бил прикладами, травил собаками! Тех, кто думал, что мы сломались! Но враги не смогли сломать нас!

— Смерть фашистам! — закричали десятки голосов.

После боя в лагере военнопленных царила суета. Недавние узники, прошедшие ускоренную фильтрацию, организованную особистом Смирновым, вооруженные трофейными карабинами, автоматами и пистолетами, строились в колонну, готовясь к маршу под командованием майора Васильева. Те, кого Смирнов определил в неблагонадежные, оружия не получили. Они занимались черной работой, таская трупы, складывая их аккуратно в ряд для предстоящих похорон. Своих в одну сторону. Немцев и полицаев — в другую. Вражеский танк все еще дымился, догорая под лучами рассветного мартовского солнца.