Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 12

Лютер ехал назад по желтой равнине, с которой когда-то был стерт целый город золотоискателей с отелями и салунами, борделями, церквями, отделами шерифа, похоронными бюро, жилыми бараками и зданиями рудников, стерт так чисто, как будто существовал лишь в фантазии Джона Форда, – и Лютер решил не сразу возвращаться в Даунивиль. На перекрестке он свернул налево и поехал в сторону вершины Сэдлбека. После короткого лесного участка гравийная дорога повела вокруг голого холма к самой высокой точке, и небо, больше не зажатое между верхушками деревьев, скалами и архитектурой, открылось на всю ширь, какую только допускало смутное чувство тоски – может быть, ностальгии по раннему времени космического генеза, когда всякая жизнь, какую Земля когда-либо носила в себе, уже присутствовала в могучих облаках водорода.

Лютер припарковался рядом с красным пикапом и вышел. На дороге лежали частицы пыли, отражающие свет полуденного солнца. Стояла необычная для конца апреля жара. В какую сторону ни глянь, горизонт лучился белизной, как будто жара испаряла атомы из почвы и медленно покрывала землю паром. Здание с круговым остеклением венчало скалу – пожарная вышка горы Сэдлбек. Лютер поднялся по ступеням крыльца и вошел в пронизанное светом единственное помещение, в котором царили измерительные приборы и вращающийся угломер, чтобы локализировать лесные пожары. Рядом с маленьким письменным столом на старинной газовой плите кипела вода. Кровать была свежезастлана – спальное место, вероятно, с самым лучшим обзором на всю Сьерру.

– Хай, Бастер, – поздоровался он с грузным мужчиной в фуражке, который заметил его еще издалека и уже поставил на стол две кружки. – Как твой день?

– Как и всякий другой. – Бастер снял с огня чайник и заварил кофе. Тут же всю пожарную вышку заполнил оглушительный аромат. – Дел полно, Лютер, все мелочи, про которые ты и слышать не захочешь. Но ты как раз вовремя пришел.

В рации шумело, какие-то голоса пронизывали эфир. Над Сьеррой и прочими округами были распределены несколько пожарных вышек, и они круглые сутки поддерживали между собой связь. Их пеленгаторы перекрывали друг друга, позволяли точно установить координаты очагов пожара и целенаправленно заслать команду пожарных. Бастер открыл пластиковый контейнер:

– Хочешь сэндвич?

– Нет, спасибо.

– Жена сегодня утром приготовила. – Он отрезал уголок пакета с молоком. – Ты не представляешь, от чего отказываешься.

– Ну, индюшка. С халапеньо и сыром.

– Да, я человек привычки. А ты скоро станешь шерифом. Должен есть, чтобы стать большим и сильным. – Он хрипло засмеялся, щедро подлил молока в кофе Лютера и протянул ему кружку.

Лютер подул на дымящуюся жидкость и вежливо улыбнулся застарелой шутке. Бастер был на голову меньше него.

– И что же тебя привело ко мне, юноша?

– Твой кофе.

– Правильно, а я здесь ради шумной вечеринки.

– У нас смертельный случай. Человек сорвался с обрыва.

– Ох уж эти подростки, – сказал Бастер, качая головой. – Городские.

– Не подростки. Речь может идти о преступлении.

– Ох, уж только не в нашей прекрасной Сьерре.

– Нет, никогда. Тут сложно. А может, и очень просто. Мне надо спокойно подумать. – Лютер постучал себя по виску. – Если увидишь, что поднимается дымок, не бей тревогу: это из моей головы.

Он вышел со своим кофе наружу и сел на обломок скалы. Какое-то время наслаждался тишиной здесь, наверху. Шумы, казалось, больше не были связаны со своими источниками, а свободно парили в пространстве – постоянный поток звуковых частиц, которые приносил и снова уносил с собой ветер. Становление и исчезновение, свидетелем которого был Лютер, не имея возможности удержать ни то, ни другое. Если преходящесть есть природа всех вещей, и мыслей тоже, то здесь подходишь к ним ближе, чем где бы то ни было, а в некоторые дни ему это было необходимо, чтобы погасить свои воспоминания или чтобы ветром их просто унесло.

Чуть пониже, на уровне самых высоких верхушек деревьев, торчал из кучи камней покосившийся флагшток. В горячем воздухе реял звездный флаг. И хотя сочная зелень господствовала в ландшафте, переходя по мере удаления в голубизну и наконец в глубокую синеву, так что на горизонте уже мерещился океан с застывшими огромными валами, все-таки в этом сценарии было что-то от 1969 года: Море Спокойствия, грубопиксельный черно-белый экран старого лампового телевизора, шумы и потрескивания, сквозь которые прорывается голос, словно череда атмосферных помех: «Для человека это всего лишь маленький шаг…» Как будто достаточно одного куска материи на палке, которую воткнули в землю, чтобы взять эту землю себе во владение, а еще лучше целое небесное тело.

«Может, – думает Лютер всякий раз, когда сидит на этом камне, – не столько гордость заставляет американцев устанавливать в своих садах звездный флаг или прибивать его на фасады своих домов, сколько потребность ежеутренне убедиться, что это еще их земля. Может, нами движет страх опять ее потерять. Из-за индейцев, коммунистов, мусульман, наркобаронов, атеистов, гомосеков, феминисток, инопланетян. Из-за мексиканцев, сквозь ночь и туман рвущихся через границу, из-за всех этих бедных аламбристов из-за проволочного забора, которые в отчаянном усилии бегут из ада своих обстоятельств, не страшась препятствий. Из-за беженцев с Ближнего Востока, из-за климатических апокалиптиков, из-за травмы прошлого, стали на горизонте, разрушенного фронта, в котором отражается величие Америки, да уже почти все равно, из-за чего или кого, пока реет этот флаг свободы. Как будто надо упаковать страну в ее национальные цвета, словно рукой Христа, чтобы защитить ее от чужого нападения».

Но мир парадоксальным образом становится проще по мере усложнения его проблем. Объяснения становятся проще. Визгливее. Бесчеловечнее. Когда Лютер выходит утром с Галлоуэй-стрит на Корт-Хаус-сквер и проходит несколько шагов к отделению шерифа, он всякий раз чувствует себя как подстегнутый. Сбоку от здания суда, в пещерообразной тени могучих сосен таится старая виселица Даунивиля, как будто она еще может понадобиться. Сооружение высотой в двойной человеческий рост будит желание галопом выбежать в солнечный свет, как будто тебя подгоняет нарастающий вопль тех, кто поверил правым популистам, будто можно выбрать в Белый дом прошлое. Лишь единственный раз, в 1885 году, это сооружение нашло употребление, когда тогдашний шериф велел вздернуть двадцатилетнего убийцу. То была последняя легальная казнь в Сьерре, как объясняют туристам, которые благоговейно оглядывают виселицу, – но что это значит в стране, которая казнью, то есть осуществлением смерти, пытается защититься от смерти?

Лютер любит свою страну. Вместе с тем его поражает скорость, с которой ее разрывают приливы и отливы провальной глобализации, дергающие весь мир и позволяющие компьютерным игрокам, фашистам и безумцам вести повсюду зажигательные речи такими словами, какие еще несколько лет назад были запрещены. И кажется, что уже не скрыться от того яда, который разбрызгивают эти типы. Нигде. Если он и думал, что найдет покой в таком месте, как Даунивиль, то сейчас он в этом обманулся во многих отношениях.

Лютер и флаг любит. Но в конце дня это лишь кусок ткани.

Он выпивает еще глоток кофе, и его мысли возвращаются к мертвой на склоне.

Ветер посвежел. Небо еще безоблачное, но к вечеру обещают дождь. Рут Ундервуд припарковала патрульную машину позади автомастерской Дэнс в Сьерра-сити и, экономя дорогу через регистратуру, прошла прямо в мастерскую сквозь поднятые шторные ворота. Смесь запахов из старого и свежего масла, резины и бензина ударила ей в нос. Из матового стеклянного купола в крыше шел рассеянный свет, подкрепленный неоновым освещением. На многих подъемниках велись работы, голые стены перебрасывались между собой звуковыми рефлексами. Между полками, полными инструментов и запчастей, Брюс Спрингстин боролся с недостатками радиоприемника, диапазон частот которого не заслуживал своего названия. Мег Дэнс шла ей навстречу, на ходу вытирая руки тряпкой. Ее черты озарились: