Тирания бабочки - Шетцинг Франк - Страница 17

– Тем не менее она стала нормальным подростком, – сказала Рут. – Только таким, который задумывается.

– Так и должно быть, – ответил Лютер. – Но обо мне меньше.

– Почему о тебе меньше?

– Потому что это моя задача – быть тут для нее, а не наоборот.

– Глупости. – Рут действительно казалась рассерженной. – Я едва могу поверить своим ушам. Ты говоришь такие примитивные вещи.

Лютер молчал. Он был бы рад, если бы Рут направляла свою неудовлетворенность на что-нибудь другое, а не на него. И ему было бы гораздо спокойнее, не будь она не так однозначно права.

– Ей уже семнадцать, – обессиленно сказал он. – Ей нужна опора.

– Вы годами давали друг другу опору. Ты никогда от нее не отгораживался – и теперь ты вдруг будешь мне внушать, что бедняжку не надо грузить?

– Да чем же грузить?

– Ах, перестань! Что плохого в том, что она присмотрит за своим отцом?

– Честно говоря, я не знаю, о чем ты вообще говоришь.

– Это ты-то не знаешь, о чем я говорю? – Рут издала фыркающий смешок. – Может, годы назад тебе следовало бы держать язык за зубами, когда ты грузил меня историей своей жизни.

– А ты грузила меня своей.

– Но Тами всего лишь хочет знать, как ты себя чувствуешь.

– После того, как ты ей сказала, что я самый сильный человек на свете. Это приблизительно то же, что сказать: у папы есть проблема.

– А у тебя есть проблема?

– А у тебя?

Лес заметно поредел. Вот уже добрых двадцать минут автострада вела их на восток – высокими подъемами и затяжными прямыми, в окружении сосен и елей, между которыми высились пагоды калифорнийского лавра, красного дуба и растрепанных черных дубов. В местности вокруг Базета, где русло Северной Юбы внезапно сворачивает на север, они следовали сужающемуся зигзагу дороги в сторону перевала, оставляя позади изрезанный, пронизанный лиловой тенью массив Бьюттса. Теперь взгляду открылся Сьерра-Вэлли, который некогда был огромным озером, пока осадок не заполнил его и не создал цветущий речной и пойменный ландшафт. На востоке к нему примыкали холмы, изборожденные болотами. Там, на последних наружных постах перед границей с Невадой, и находился Лойолтон.

Лютер загнал машину в углубление и остановился, не заглушая мотор.

– Что такое, Рут?

– А что такое? – Ее тон потерял остроту, голос звучал устало и как-то растерянно. – Я видела тебя сегодня утром, Лютер. Тебе было больно. Мертвая женщина. Я знаю, это все далекое прошлое и это исключительно твое дело, но, по моему опыту, это прошлое похоже на подводное землетрясение, которое рассылает волны через большие промежутки. Со временем они теряют амплитуду, но приходят. Приходят снова и снова. Я именно это имела в виду, когда говорила Тами, что ты самый сильный человек, какого я знаю, но ты, черт бы тебя побрал, еще и самый одинокий.

Лютер задумался над ее словами. Потом заглушил мотор.

– Я хочу, чтобы у Тами зажили шрамы, Рут. Чтобы она никогда никоим образом не чувствовала себя ответственной.

– За что же ей чувствовать себя ответственной?

– Плохо ты знаешь подростков.

Рут скривилась:

– Хорошо, я знаю подростков плохо, я же никогда не была подростком.

– Я не это имел…

– Только ты ее недооцениваешь, если думаешь, что она не видит тебя насквозь каждую секунду.

Лютер надул щеки, потер двумя пальцами переносицу.

– Я просто думаю, она должна знать, что со временем будет лучше.

– И будет. Только не потому, что ты так делаешь.

Он молчал.

– Послушай, Лютер, – она подалась вперед, – ты доказал свою силу, каждый день продираясь сквозь трудные времена, но ей не нужен Железный Человек в качестве отца. Ты не понимаешь? Окажи ей уважение, дай ей принять в этом участие. Чтобы она не чувствовала себя погано, если проявит слабость у тебя на глазах. Иначе именно она будет одинокой. – Рут сделала паузу. – О господи, почему я вообще должна тебе это объяснять? Я тут говорю тебе какие-то прописные истины одну за другой.

– Ну и продолжай.

– Не хочу больше.

Он положил ладони на руль и на какое-то время закаменел.

– Ладно, ты права. До меня дошло.

– Ну наконец-то. – Рут откинулась на спинку сиденья. – Ты поймал волну. Я знала.

– Да, и волна большая. И как всякая волна, она приходит и уходит. Ты права, я это принимаю, но Тами не должна подхватывать каждую волну, пока я прочно стою на доске.

– «Прочно». – Она подняла брови.

– Да, а что, относительно прочно.

Море ее веснушек пришло в движение. От уголков глаз разбежались морщинки смеха.

– Но я был бы рад, если бы мы сегодня вечером пошли вместе поужинать в «Резиденцию святого Чарльза», – сказал он. – Как ты на это смотришь?

– Я умираю от голода!

– Хорошо! Я тебя приглашаю. Тебя и Jim Beam.

Рут посмотрела на него, и на долю секунды Лютер уловил в ее глазах вспышку, которая ему не понравилась. Наверное, просто блик. Солнце.

Ярое око небес, молочно-белое за дымкой. Влажная тяжелая жара.

В августе 2010 года над Монро, штат Теннесси, колыхался такой колокол праисторического климата, в котором можно было бы высиживать яйца динозавров, а всякая мысль и действие замедлялись до полной стагнации, тогда как все отсталое зарождалось, привнося в воздух свои испарения, зловоние порчи, мерзости и грубого насилия.

И алчность размножалась в этой жаре. Алчность, которая выступала на свет как пот.

В один из этих дней у Рут уже при первом утреннем шаге за дверь возникло чувство, что она вошла в стоячий фронт горячей воды, в которой по непонятным причинам хотя и можно было дышать, но больше ничего нельзя было делать. Практически каждый боролся с нарастающим давлением на грудь, которое ворочалось перед сдерживанием, перед жгучим требованием и неудержимой тоской. Словно противодействие, из церкви доносилось пение – и глохло в духоте, которая не ослабевала даже ночью, когда грозовые громады нависали прямо над Аппалачами, желтовато пульсируя, но не проливая ни единой капли дождя.

Вентиляторы в отделении шерифа перемешивали горячий воздух, словно суп. Рут дежурила одна.

Три дня назад она по делам расследования ездила к дому Уилларда Бендьекера, в котором помшерифа жил со своей женой Алисией. Домик был красивый, по-южно американски окруженный верандой, хоть сейчас снимай его в экранизации романа Джона Гришэма в качестве образца буржуазного благосостояния. Наступающий вечер вибрировал от пения тысяч цикад, пялившихся в сумерки. Этот непрерывный треск, который туристы находили романтичным, пока он не начинал сводить их с ума. Рут, дружившая с Бендьекерами, хотела, собственно, вручить Уилларду один акт, но тот был на рыбалке. «В такую жару, – сказала Алисия, – рыбам можно позавидовать: хоть с крючком в губе, лишь бы в воде», – и принесла два огромных стакана чая со льдом.

Два часа спустя, когда чай со льдом уступил место элю со льдом, который, казалось, рос в холодильнике Алисии, как в огороде, Рут уже имела представление о причине бездетности Бендьекеров.

Спустя еще один час, с водкой Ole Smoky Moonshine в стакане и уже без способности ясно мыслить, она знала, что Уиллард регулярно поколачивает свою жену, а также почему он ее поколачивает, точнее, почему считает, что ее следует поколачивать.

По мере подливания виски она узнала, что связывает ее с Алисией.

После новой добавки вращающееся в ней чертово колесо спросило, как теперь быть со всем этим.

«Не „быть“, – подумала она на третьей мертвой петле, – а „как я хочу с этим поступить“!» На что не так просто было ответить, потому что она жила самоотверженно трезво, если не считать пары пугливых опытов в старших классах и одного-единственного тайного романа в студенчестве. Для этого были основания: одинокая женщина на службе в полиции, к тому же с внешностью Рут Ундервуд – достаточно женственной, чтобы коллеги интересовались ее личной жизнью в намерении обогатить ее, но и смущенно держались на дистанции, потому что угловатое, жилистое тело и жесткость ее черт все-таки слишком выпадали из привычных рамок и к тому же не посылали ободряющих сигналов, – хотя каждый и ожидал от нее всякой мыслимой обиды, но самое естественное никому не приходило в голову.