Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 15

– Идем в Дауры, на дальние государевы службы! – начал прельщать плотогонов Никифор, пристально разглядывая перепачканные лица, но никого не узнал.

– Слышали, илимского воеводу утопили! – насмешливо вскинул на него глаза длиннобородый казак с серьгой в ухе, по виду десятник. – Не дело задумали!

– Это почему? – перебив отца, нетерпеливо дёрнулся Федька.

– Воеводу царь не простит, а на Амуре не устоите. – Казак кивком указал на толпившихся на борту дощаника людей. Онуфрий с сотнями не устоял, а вас кого там? Мишка Сорокин уходил с целым полком, уже по пути почти всех перебили. У маньчжуров бой крепкий, бывает, ружья о четырех стволах, пробойные пушки с ядрами в полпуда… Вас побьют, а ваших баб, – кивнул на дощаник, на стоявших там русских женщин, – отберут. Богдойцы шибко охочи до таких, дуреют, на них глядючи, на сабли лезут. Им всё равно, молодая или старая: жёлтая жена для работ, белая – для блуда.

Плотогоны приглушённо хохотнули, морщась и шмыгая носами от дыма, Федька же взахлёб закашлял, смахивая с глаз выступившие слёзы, затем вскочил с места. В стороне от костра лицо его облепил гнус. Никифор со сватом Оськой из разговора с плотогонами узнали много полезного. Петр Осколков слушал всех внимательно и помалкивал. Он женился в прошлом году, до этого занимался торговлей на Индигирке и Колыме, покупал и продавал соболей сотнями, был схвачен Обуховым в Илимском остроге за пустяшный долг, который мог отдать в течение месяца, как оказалось, сделано это было ради мщения тестю.

Четверо вернулись на дощаник и направили его по полноводному течению реки, сильно расширившейся после слияния с Витимом. Федька с растерянным видом потолкался среди спутников и схватил за рукав Осколкова.

– Не боишься, что жинку отобьют? Всё-таки сестра мне!

– Да брешут они, пугают! – отмахнулся Пётр. – То у нас, на погосте, русских баб не переманивают?! В Енисейском воевода платит блудницам по полторы сотни рублей в год, чтобы ублажали торговых и промышленных людей. У самого жалованье меньше.

Чуть отлегло от сердца Федьки ощущение беды, но заноза осталась, бередила и бередила душу. От устья Витима до самого Пеледуя деревень не было. За дощаником следовали уже три струга. Возле устья Пеледуя незадолго до этого поселился Ивашка Кондратьев, сын пашенного крестьянина с верховий Лены. Он был небеден. Посыльный от Бурлака то ли не добрался сюда, то ли проплыл мимо. Бунтари нагрянули к Ивашке неожиданно, отобрали у него пищаль, два ральника по десять рублей каждый, два топора по рублю, сковороду за рубль, четыре пальмы по рублю, одеяло баранье – четыре рубля, а возместили едва ли половину стоимости отобранного добра.

Неподалёку от устья Олёкмы, на берегу Лены, русло которой в этом месте было шире двух верст, со времён Петра Бекетова стоял небольшой четырёхугольный острожек без башен с тыном в полторы сажени высотой, за ним – казенная изба, два амбара хлебной и ясашной казны. Вход в острог был через ворота в избу, где жили приказчик и служилые люди, собиравшие ясак с таможенными пошлинами. Им вменялось не пускать в Олёкму беглых людей, но после амурских войн многолюдное бегство в Даурию прекратилось. Теперь вверх по Олёкме с отпускными грамотами воевод ходили на промысел соболей только хорошо снаряженные ватаги.

По расположению острожка киренские беглецы могли дождаться тумана или низкой облачности и войти в Олёкму незамеченными. Но от плотогонов с Витима они знали, что приказчиком здесь служит пленный поляк Фёдор Тышкевич в чине якутского сына боярского. На родине он был ксендзом, а тут, выкрестившись в православие, женился на дочери тобольского стрелецкого головы Якова Шульгина. При приказчике Тышкевиче служили около трёх десятков якутских казаков и гулящих людей.

Зная всё это, Никифор приказал причалить дощаник выше острожка и решил отправиться на струге для разговора с Тышкевичем, прихватив с собой поляков, католиков и выкрестов. Все понимали, что с поляком-приказчиком лучше разговаривать его единокровникам.

– А я кто? Хрен козлиный или сын поляка? – обидчиво вскрикнул Гришка Мыльник, которого не позвали даже гребцом. В пути от Киренги он держался рядом с Васькой Бесом и пытался завести дружбу с поляками, что у него не ладилось. На этот раз, рассаживаясь за весла в струг, выкресты и паписты дружно посмеялись над молодым беглецом, не успевшим выслужить первое жалованье:

– Чей сын, не знаем! – съязвил Кулаковский: – А на птицу похож. Твоей мордой только тунгусов пугать!

– На птицу сойку! – язвительно хохоча, поддержал его Каурко.

Гришка побагровел от обиды, а Васька Бес сначала разразился непотребной бранью, из которой никто ничего не понял, затем выкрикнул Станьке-повару:

– Кто бы смеялся! Твою-то морду от голой задницы не отличишь, если уши обрезать!

Обернувшись на повара, в один голос дружно захохотали поляки и запорожцы. Вислые щёки повара покрылись белыми и красными пятнами, он выпучил глаза и разинул рот, чтобы ответить своей колкостью, но атаман, скрывая усмешку в усах, погрозил Ваське, толкнул струг на глубину и запрыгнул на корму. Приглушённо посмеиваясь, гребцы разобрали вёсла, на том перебранка стихла. Глядя им вслед, простодушный Анисим, средний сын Никифора Черниговского, поскрёб пятернёй бороду и пробасил то, о чём думали братья:

– Не сдадут ли батьку? Люди говорят: один лях иногда бывает хорошим ляхом, а соберутся втроём – и хрен что удумают.

– Батька тоже вроде как по иноземному списку! – неуверенно возразил Федька, пристально глядя вслед удалявшемуся стружку.

– Мы-то знаем, какой он лях! – осторожно поддержал брата Васька.

На дощанике Никифора Черниговского и на стругах за его кормой было уже около полусотни человек. Три десятка служилых и гулящих, засевших за тыном, могли бы легко отбиться от них… Если бы захотели. На то, по всей видимости, и был расчет Никифора, взявшего с собой не только ссыльных поляков, но и часть общих соболей, отобранных у воеводы. Это понимали все и опасливо помалкивали, ожидая конца задуманного дела. Но атаман с поляками вскоре вернулись живыми и непобитыми.

– Будем брать острог приступом! – весело объявил он. И его люди опять поняли больше того, что было сказано.

Дощаник со стругами подошёл к острожку. Бунтари высадились на берег, навстречу им вышли приказчик с целовальником в сопровождении двух казаков, чтобы посмотреть отпускную грамоту и проверить груз. Беглецы отобрали у них две старенькие пищали-самоковки, отдав за них две пары соболей, затем вытребовали у гарнизона лагун ржаной муки и заплатили за него неслыханную цену в тридцать соболей. Ко всему приказчик Тышкевич охотно сообщил, что вверх по Олёкме прошли три промысловых ватаги на шести стругах.

К этому времени ночи стали заметно длинней и темней. Утрами по воде часто стелились туманы. Скрытые ими, невидимые из острожка, дощаник беглецов и три струга беспрепятственно вошли в полноводное устье Олёкмы. Сплав был закончен, дальше предстояло тянуть судно против течения реки, которая поворачивала в обратную сторону от Лены. После полудня здесь случился пособный ветер, на дощанике подняли парус, но шли под ним недолго, высматривая удобное место для стоянки, и вскоре остановились. Другой день был днём преподобной Макриды, а следующий – Ильин. И ветер был попутным, с которым можно было уйти далеко вверх по течению, неудобна и даже опасна задержка вблизи ограбленного Олёкминского острожка, но страх сурового Громовика Ильи принудил беглецов остановиться, чтобы в последний раз помыться в речной воде, наловить рыбы и добыть мяса к празднику.

Промышленные и жена-тунгуска Фёдора Евсеева с луками и винтовыми пищалями ушли в тайгу, чтобы добыть зверя. Остальные, высадившись на берег, стали обустраивать табор, неводить рыбу. К радостному ожиданию беглецов, небо затягивали тёмные тучи. Помывшись в отдалении от сторонних глаз, женщины весело месили тесто, мужчины складывали каменки из речного камня и готовили дрова. Беглая жена Настя старалась со всеми поладить и быть полезной, но спутницы брезгливо отгоняли её от себя.