Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 21

– Важный груз! – присел рядом с атаманом Ермоген. – И сколько у вас свечей?

– Одиннадцать пудов! За тяжестью воевода не повёз их, оставил нас при казне, а как укараулишь от мышей? – жалостливей заканючил Затейка. – Прошлый год беглый Елизарка Донщина заплатил в церковную казну сто сорок соболей за четыре пуда, а свечей не забрал.

Воровская ватажка казаков хабаровского десятника Елизарки Донщины, не выдержав ленских служб после даурской воли, этим же путём возвращалась на Амур. Живы они или нет, о том никто не знал.

– Одиннадцать пудов! – удивлённо качнул головой Ермоген. – Много! Нам бы сгодились!

– Заберите, пока целы! – с затаённой надеждой вскинулся Зотька. – А то бросить не можем, без приказа везти в Якутский боимся.

– Подумаем! – кивнул атаман. – Надо совет держать. – Взглянул на Ермогена.

Монах сидел, опустив голову, покрытую камилавкой. Борода рассыпалась по груди, чёрные широкие брови сдвинулись к переносице: то ли прикидывал богоугодно ли взять чужие свечи, то ли привычно читал про себя молитву.

На берегу дымили костры, запах печёной рыбы мешался с запахами печеных птиц и кислого теста. Атаман, есаул и монах после беседы с острожниками вернулись к табору.

– Можем ли мы ждать зимоборовского наста, как Толбузин? – рассуждал на ходу Никифор. – Он свечей не взял за тяжестью, а у нас одного неподъёмного железа не меряно да шесть стругов, да одного только зерна больше ста пудов.

– И людишки, – поддакнул ему есаул, – или разбегутся до зимы, или передерутся: восьми десяткам на одном месте не прокормиться.

– Шаткость чую, – вздохнул атаман, бросив тоскливый взгляд на сыновей.

– Идти надо! – пробурчал Мишка-есаул. Взглянул на Ермогена, тот молча кивнул, соглашаясь, что надо идти.

Атаман кликнул всех на Круг, отрывая проголодавшихся людей от приготовления пищи. Казаки, промышленные, гулящие нехотя потянулись к нему. Никифор скинул шапку, поклонился на все четыре стороны, спросил у Ермогена согласия слово молвить. Тот благословил. Атаман рассказал, что узнал от зимовейщиков Лариона Толбузина, стал говорить свои соображения о дальнейшем пути.

– Нас восемь десятков, имеем шесть стругов и много тяжёлого груза. Пока Тугир не встал, хотя бы железо поднять на стругах ближе к волоку, сколько успеем. Дощаник не утянуть: и Тугир мелок, и через волок не переправить. А жаль, на Амуре сгодился бы. Придётся бросить. И разбиться бы нам на несколько ватаг: пока одни тянут вверх струги с железом, плотнику, Якуньке Творогову, набрать бы с десяток подсобных людей да сделать всем лыжи и нарты.

– Мы в прошлом ставили струги на нарты и тянули за хребет зимой?! – то ли похвалился, то ли возразил атаману Федька Москва.

– Хабаров шёл налегке, не так, как мы. Водой струги с железом утянуть легче, чем на нартах по льду, – пожал плечами Никифор. – Думайте. Как скажете, так и сделаем.

Круг спокойно, без споров решил, что лучше поднять струги водой.

– И ещё! – добавил атаман. – В здешнем зимовье воевода Толбузин оставил одиннадцать пудов богородичных свечей. Взять бы половину и заплатить соболями, пупками и хвостами, которые портятся и дешевеют?.. Я всё сказал! – поклонился и покрылся шапкой. – За вами слово, братья, что любо, что не любо.

Люди, терпеливо слушавшие атамана, миролюбиво заспорили, промышленные желали поискать соболей в здешних местах, запорожцы: Оська Подкаменный, Федотка Лукьянов с Микулкой Еремеевым и Федькой Давыдовым, – прямые убийцы Обухова, желали поскорей идти в Нерчинский острог к воеводе Толбузину, чтобы верными службами загладить свои вины и бегство с Киренги. Но все соглашались, что надо вытянуть ненавистное им железо на Становой хребет. Против покупки свечей никто не возражал, но решили, что за семь пудов шесть десятков соболей – красная цена. Поторговавшись, решили отдать за них ещё сто двадцать пупков и одиннадцать хвостов – из общей казны.

Атаман обернулся к молчавшему Ермогену за благословением, тот, усмехнувшись, укорил:

– Возьми, Боже, что нам негоже! – По замершим лицам беглецов догадался, что его понял только Софонка Емельянов, который тут же одарил беглецов презрительным взглядом и громко пояснил дребезжавшим голосом: – Пупки и хвосты в Даурах цены не имеют, они бросовые… Надо дать за свечи сто соболей.

– Они того не стоят? Толбузин купил дешевле?! – заспорили было беглецы. Атаман тоже удивлённо взглянул на монаха и пожал плечами.

– Он купил, а мы забираем самовольно! – покаянно вздохнул Ермоген, расправляя изработанной пятернёй седую бороду.

– Всё правильно говорит отче! – прошамкал Софонка, беглый монастырский вкладчик. Он не имел ни своего пая, ни отношения к общей казне. На него никто даже не обернулся, делая вид, что не услышали, но Круг смущённо умолк. Отдавать свою долю из награбленного никто не хотел. Платить лучшими соболями и деньгами, отобранными у покойного Обухова, без одобрения казачьего Круга атаман не решался, они могли понадобиться: путь предстоял долгий и небезопасный, но спорить с Ермогеном никто не посмел. «Сто так сто!» – пробурчали несколько голосов, и Круг неохотно согласился заплатить за свечи по словам монаха.

Выговорившись, люди разошлись по своим делам. Атаман Никифор с сыновьями и свидетелями вернулись в Тугирское зимовьё, отдали зимовейщикам в церковную казну сотню соболей с собольими пупками и хвостами, и три атаманских сына вынесли на табор семь пудов свечек.

Глава 3

Беглая ватага отдохнула и отмылась в низкой, просевшей в землю приострожной бане с большим железным, вмазанным в каменку котлом. Киренчане искренне удивлялись людям, некогда приволокшим по Олёкме этакую громоздкую тяжесть на десять ведер. Скорей всего, это были первые промышленные Тугира, собиравшиеся поселиться здесь надолго, но были сметены и выжиты последующим нашествием ватаг и отрядов. Поудивлявшись, киренчане стали спорить между собой, не прихватить ли этот котёл на Амур: по их соображениям, для троих острожников он был великоват. Промышленные бродили по окрестностям, высматривая соболя, боровую птицу и мясного зверя, казаки и пашенные готовились к новому походу, ловили рыбу, сушили впрок юколу, повар Каурко пёк хлеб, ставил новое тесто и сушил сухари. Евсеевиха целыми днями пропадала в тайге с чужими собаками, приносила битых тетеревов и глухарей, сокрушалась, что соболя мало.

Ночи на Олёкме становились темней, берега всё чаще выбеливали острые разводы льда, холодными утренниками крепче промерзали мелководные заливы. На Рождество Пресвятой Богородицы, Ермоген читал молитвы, пристойные празднику, Софон с Ивашкой Перелешиным пономарили, стоя с зажженными свечками в руках, беглецы дружно подпевали, молились истово, возлагая надежды на заступницу за русский народ, за себя и оставленную страну. Всякий прожитый день, всякая спокойная ночь воспринимались ими как чудесный дар, оберегаемый высшими силами, отблагодарить которые можно только через молитву и пост.

Промыслы оказались бедными, ночлеги слишком тесными, ждать зимника, строить временное жильё не было смысла. Ермоген с атаманом спешии загрузить в струги ральники, сошники, плуги, пилы, топоры и поднять их по Тугиру, насколько удастся. По слухам, от бывальцев до Станового хребта было две недели зимнего пути, оттуда тоже две до Амура. Зима ещё только подступалась, но все понимали, что надо расходиться малыми ватагами: тайга не могла прокормить такое множество людей на одном месте, а мука заметно убывала с каждым прожитым днём.

Круг согласился, что нартами по льду тянуть железо будет трудней, а если удастся переправить струги на Амур, как некогда Ерофей Хабаров, не делать там новые, то быть большому облегчению. Промышленные разошлись подальше от острожка, беглецы разделились. Одна ватага готовилась тянуть струги с железом вверх по Тугиру, другая – оставалась при дощанике, чтобы делать нарты и лыжи для зимнего перехода. И вот холодным утренником монах благословил выход на Амур большой иконой Богородицы. Атаман смущённо предложил ему остаться на таборе, но Ермоген наотрез отказался, заявив, что струг с образами и свечами должен идти впереди. Перед выходом он бросил в него свою шубейку и впрягся в бечеву.