Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 23

– Где-то рядом Ворыпаевское зимовьё. Не раз бывал, помню, – тараторил на ходу уставшим людям. – Отче? – приставал к Ермогену. – Ты должен знать… Добротный дом на большую ватагу, баня. Десяти лет не прошло, может, старик-Андрюха ещё жив… Может быть, за тем вон пригорком уже.

Ермоген на его болтовню не отвечал, устало глядя под ноги, тянул бечеву. Один пригорок менялся другим, за поворотом речки открывался новый поворот, а долгожданного жилья всё не было. На Федьку стали покрикивать, чтобы замолчал, и он обиженно засопел, налегая на бечеву. Сумрак непогожего дня начал темнеть приближеньем ночи, а подходящего для стана места не было. Начались споры о стоянке среди слякоти и сырости. Но по молитвам случилось чудо. Едва ли не в ночи путники услышали лай собак и учуяли запах гари. На пригожем месте стоял крепкий, просторный балаган. Из распахнутой двери валил густой дым. У пылавшего очага лежала Евсеевиха, пекла птицу и шкурила добытого соболя.

– С такой женой не пропадёшь! – посмеивались уставшие люди, вспоминая Фёдора Евсеева. Они не одобряли, что тот отпустил с ними жену, но соглашались, что такую бабу при себе не удержишь.

Поругивая Федьку Москву за обещанный дом, бурлаки вытянули на берег струги, просушили одежду и попадали без сил. Собаки лежали рядом с Евсеевихой, воняли мокрой псиной, подёргивая усами, щурились на огонь и ждали объедков. С тунгуской из-за них уже не спорили. Устало ворчал Федька Москва, оправдываясь, что ворыпаевское зимовьё не могло пропасть без следа, не могли пройти мимо, не заметив хотя бы гари: ведь стояло на берегу. А снег валил и валил всю ночь. К утру балаган так замело, что едва открыли плетёную из кустарника дверь. Снегопад не прекращался и днём, по черной, парившей реке густо плыло сало.

– Не дал бог, идти до Покрова! – сокрушался атаман.

Бурлаки с мокрыми сугробами на плечах и шапках запасались дровами, густо перемешанными со снегом, поддерживали огонь и отдыхали. Снегопад прекратился на другой день, так же неожиданно, как и начался. Открылась нерадостная картина: по реке, вперемежку с салом, плыли льдины: с часу на час Тугир должен был встать.

– Всё! – решил атаман.

По совету Ермогена он оставил при себе два десятка казаков, чтобы подволочь груз ближе к Становому хребту, остальных отправил обратно в Тугирский острожёк, чтобы по окрепшему льду привезти нартами оставленное там добро. После двух десятков дней натужного труда возвращение налегке давало отдых. Недостатка в желавших вернуться к устью не было: попариться в бане, поесть выпеченного в каменке заквашенного хлеба хотели все. В жеребьевке не участвовали только атаман и монах. Гришку Мыльника и Ваську Беса отпустили с напутствием сшить себе зимнюю обутку. Едва осел сырой рыхлый снег, путники вытянули струги подальше от реки, два десятка бурлаков ушли вниз берегом застывающей реки, оставшиеся при балагане с грузом наслаждались простором и тесали нарты для дальнейшего волока. Ермоген делал крошни, чтобы на себе нести иконы.

Крепчали морозы, зима входила в свои законные права. При постоянно горевшем очаге в балагане жизнь казалась сносной, а после ухода половины отряда даже просторной. Птица и зверь по близости были выбиты, Евсеевиха раз и другой пришла на ночлег без добычи, потом пропала на несколько дней. Федька Москва спорил, огрызался и всё порывался идти искать ворыпаевское зимовьё. Одного его атаман не отпустил, вышел в верховья Тугира с десятком спутников и лёгким грузом. Ермоген решил идти впереди с иконой Богородицы. Установленная и привязанная на крошни за его плечами икона делала монаха похожим на крылатого серафима.

Ворыпаевское зимовьё оказалось всего лишь в полудне пути от балагана и охраняемых стругов. Федька Москва завопил, указывая на показавшуюся крышу под лиственичным драньём. Это был крепкий, просторный дом с баней и лабазом, обнесённый частоколом. Ворыпаевская ватага срубила здесь стан, предполагая задержаться надолго. Все строения оказались целыми, но никаких следов людей не было ни в округе, но во дворе с поникшей, присыпанной снегом травой. Дверь избу была закрыта и не подпёрта снаружи батожком.

Андрей Ворыпаев с братом Матюшкой и промысловой ватагой появился в этих местах одним из первых. Подначальные ему, передовщику, промышленные люди построили просторное зимовьё, из которого чуницами расходились на промыслы, время от времени возвращаясь за съестным припасом. Каждый их дневной переход заканчивался станом – избушками или балаганами, в которых могли ночевать и пережидать непогоду трое-четверо промышленных во главе с чуничными атаманами. На тех переходах по ручьям и падям тропились ухожья и обставлялись собольими ловушками, кулёмами, клепцами.

Хабаровский отряд, проходя мимо ворыпаевского зимовья, останавливался у передовщика, проел зимний припас ватаги и ушёл дальше, не заплатив за простой, да ещё насильно забрал Матюшку Ворыпаева, чтобы указал дорогу на Амур. Потом Ерофей возвращался тем же путём в Якутский острог и снова шёл на Амур. Воропаевские промышленные поняли, что через Тугир проложен путь, по которому будут ходить непрестанно, и стали покидать ватажного атамана. Андрюшка же Ворыпаев, на что-то надеясь, не покидал своей просторной таёжной избы.

Следом за Хабаровым на Амур и обратно прошли полторы сотни стрельцов дворянина Зиновьева, за ними побежали воровские отряды и полки, все они теснили и грабили сначала редеющую ватажку, затем оставшегося в одиночестве промышленного. После разгрома войска Онуфрия Степанова побитые и выжившие, христарадничая, возвращались этим же путём, случалось, опять грабили и пытали Андрюшку, где спрятал оружие московский дворянин Зиновьев.

А Воропаев продолжал жить на прежнем месте, поблизости от своего зимовья добывал соболишек, все реже выходил в остроги за хлебом, свинцом и порохом. Последние из его гостей рассказывали, что старик решил отойти к Господу в своём зимовье: в его избе стоят тёсаный крест и гроб, в котором он спал. Позаботился раб божий Андрей и о будущей могиле, выкопав её на сухом месте.

Атаман Никифор распахнул дверь зимовья, в лицо пахнуло сыростью и резким запахом умершего. При тусклом свете запылённого оконца, затянутого лосиным пузырём, путники увидели старого промышленного, лежавшего на боку в вытесанном им гробу, рядом стояли гладко обструганная крышка и лиственничный крест.

– А что? Достойная кончина для вольного промышленного человека, – всхлипнул Федька Москва и трижды перекрестился на образок в углу зимовья. Молча закрестились другие путники, набиваясь в выстывшее, отсыревшее жильё. Середину его занимала большая печь, сложенная из камней и глины. Под ней нашлись дрова и береста. Беглецы высекли огонь, зажгли одну из богородичных свечей, развели огонь в каменке и таганке, принесли дров, припасённых стариком. Изба высветилась и стала нагреваться, из-за резкого запаха дверь пришлось открыть.

Холодное и тусклое зимнее солнце клонилось к закату. Хоронить покойного промышленного было поздно. Атаман назначил караульных. Ермоген зажёг богородичные свечи и начал отпевание, за ним с печальными лицами стояли, крестились и кланялись нечаянные гости Андрея Ворыпаева. Его лицо, сведённое предсмертной болью, расправлялось и веселело. К ночи в протопленной избе тело оттаяло, и ему придали достойный вид, положив на спину, скрестив руки на груди.

Подкрепившись едой и питьём, укрывшись сухой одеждой, путники просторно легли отдохнуть на нарах и на полу, застеленному лиственничными плахами. Ермоген едва не всю ночь читал молитвы у гроба. Караульные поддерживали огонь в печи. Утром гости покойного промышленного без труда нашли могилу, прикрытую драньём. Старик основательно позаботился о своей кончине. Его тело предали земле, вернулись в избу и стали печь блины на помин души.

В это время люди, оставленные атаманом в балагане при стругах, спокойно отдыхали, наслаждаясь тишиной и простором, неторопливо тесали полозья нарт. На промыслы дичи далеко от балагана они не удалялись. Крепчал лёд в речке, уже без хруста держал груз. Евсеевиха не приходила, её не ждали, думая, что ушла далеко вперёд. Ждали возвращения атамана с ертаулами. Наконец решили перегрузить часть железа в сделанные нарты и попробовать зимник, тут и обнаружилось, что перегонный куб пропал. В спорах и поисках его прошёл день. Кое-какие следы были найдены. Беглецы с ружьями пошли по ним, и нашли пропажу, брошенную тунгусами в полуверсте от балагана. По всему выходило, что таёжные кочевники, украв куб, долго соображали, что это такое, и потом оставили за ненадобностью.