Вольный Албазин - Слободчиков Олег Васильевич - Страница 5

Никифор резко умолк, метнул на монаха испуганный взгляд. Не впервой проговорился Ермогену. Он знал о способности чёрного попа так слушать, что из говоривших с ним слова сыпались, как сухой горох из мешка. Монах чуть встрепенулся, поднял голову, большими глазами без тени сна пристально взглянул на казака:

– Хабаров с вами?

Казак смутился от его слов и взгляда:

– Ему царь своим указом запретил ходить на Амур. Да и сам не пойдёт. И люди за ним не пойдут, помня прошлое. Долгов на нём за тот поход больше четырех тысяч, а он богатеет. У него же язык с аршин, может чёрта уговорить перекреститься. Хозяин-то хороший, да только для своих деревень тянет льготы со всего присуда. – Из Никифора полезла неприязнь к Хабарову, бывшему его начальником по Усть-Киренскому уезду. – Трёх воевод заморочил, а прежний долг как был на нём, так и есть. Прошлым летом стольник Кутузов вызвал его на смертный правёж, но отпустил зимовать за приставом на Чечуйский волок… Сплыл ли, нет ли обратно, не знаю!

– Сплыл! Отдал монастырю свою мельницу со всеми постройками, но оставил за собой право молоть своё зерно всю жизнь… Ловок. Мельница наша, безоборочная, а работает на него. Знать, время тянет, – с пониманием прошептал монах, снова опустил голову на колени, и его коричневое от солнца лицо утонуло в пышной белой бороде.

Казак же, смущенно помолчав, спросил дрогнувшим голосом:

– Откуда знаешь про Дауры?

– Говорили, собираетесь бежать и ты зачинщик, – пробормотал монах.

– Не я! – начал было испуганно оправдываться приказчик. – Мишка Сапожник, Федотка Лукьянов, Микулка Еремеев с Сорока Мучеников прельщают идти в Дауры.

Монах снисходительно усмехнулся. Никифор опасливо сглотнул слюну, дёрнув подбородком, смахнул ладонью по длинным усам.

– Донесёшь? – спросил слезливым голосом. – Зятя-попа ковал в железо, дочь мою, попадью, имал насильством. Другого зятя, Петрушку, на дощанике в колодках держит. Сколько терпеть-то велит Господь? – шмыгнул носом.

– Не донесу! – опять поднял голову монах. – А побежите – возьмите меня, будто силой и понуждением. – Снова метнул на казака пристальный взгляд: – Что сказать-то хотел? Вроде как оправдываешься, всё вокруг да около, а главного не вымолвишь.

– Хочу захватить воеводу, под кнутом заставить дать царю признание на свои грехи, а моим посыльным – подорожную грамоту. Отправлю их в Москву с жалобами, а самого выпорю, может, так Господь приведет к покаянию в спеси и гордыне… Благословишь ли? Господь, и тот рёк: «Мне отмщенье и Аз воздам», что уж нам, грешным? Какой с нас спрос? – сказал и опять спохватился: не должен был этого говорить, не за тем начал разговор с Ермогеном, хотел всего лишь пожаловаться, снискать сочувствия, попросить совета.

– Благословить не могу! – поднялся на ноги монах и распрямился. Не старик ещё, высокий, широкоплечий, жилистый. – И отговаривать не стану: на все воля Божья. А побежишь – не забудь про меня.

– Тебе-то зачем? – удивился Никифор, надевая шапку. – Обласкан извергом дай бог всякому. Прибрал пашен, хозяйств, дворов поболе Хабарова, и всё безданно, безоброчно.

– Его ласка хуже наказания, – ответил монах, отряхивая полы застиранного подрясника. – Основал пустошь, а бес понуждает стать помещиком. Скоро за делами некогда будет о душе подумать. Такова вот милость воеводская.

Никто не знал, откуда появился на Киренге этот высокий, мосластый монах, сам о себе он ничего не говорил и был не беден. Ссыльный запорожец Пётр Аксамитов продал ему свой двор за большие деньги: сто девяносто рублей. Ермоген основал в нём пустошь и самовольно начал строить Троицкий монастырь, невольно прибирая под себя от вкладчиков другие дворы, заимки и пашни. К нему прибивались немощные старики, увечные и вкладчики, чтобы, оставив мирские соблазны, вместе отмаливать свои грехи и грехи мира, сохранять в чистоте русскую православную веру. Душа Ермогена мучилась, примечая, как безобразно меняется всё вокруг и сами русские люди: у священников и монашества всё больше тяги к роскоши, а церковь уже попахивает душком униатской ереси.

Отшумела киренская ярмарка. Илимский воевода приказал своим людям готовить дощаник к возвращению на устье Куты. На судне, причаленном против мясной лавки, суетились его люди. Важный и самодовольный, покрытый собольей шапкой с лебяжьим пером, с лёгкой латинянской шпажонкой на поясе, Обухов прошёл мимо приказной избы, чем озадачил приказчика. С одного его боку шагал нарядный и заносчивый пасынок Богдашка, с другого – боевой холоп мунгальской породы с саблей и длинным колесцовым пистолем за кушаком. Никифор настороженно наблюдал за ними из окна, предполагая, что воевода идёт к нему, но трое направились к строившемуся монастырю.

Приказчик, скрываясь за избами и деревьями, последовал за ними. Видел, как монахи и вкладчики бросили работу, почтительно склонили головы. Ермоген о чём-то поговорил с воеводой и повел его в часовню. «Донесёт!» – заподозрил приказчик, тайком наблюдая за послушниками и людьми Обухова. Вскоре двое вышли из монастырской часовни, откланялись друг другу, явно прощаясь, и Никифор, так же скрываясь, побежал обратно. Затворил дверь в избу, сел под образами с колотящимся сердцем.

Он не ошибся, трое вошли, не сняв шапок, не крестясь на образа. Воевода, помётывая презрительные взгляды по углам, потребовал у приказчика людей тянуть его судно против течения Лены. Черниговский, не показывая неприязни, вглядывался в его лицо с немигающими глазами в прищуре, пытаясь высмотреть в них знание о заговоре или хотя бы покаяние за изнасилованную дочь. Ни того, ни другого он не заметил, угодливо склонил голову, обещая дать в помощь своих бурлаков до Поворотной деревни. Дальше им должна быть смена от податных пашенных с верхней Лены. Едва воевода с пасынком и холопом вышли, Никифор побежал к своему дому и застал там трёх сыновей, которые терпеливо ждали отца. Одной плоти и крови, одного семени, все они были разными: средний, Анисим, грузноватый, добродушный, медлительный крестьянин. Он принял на себя хозяйство умершего пашенного вместе с его женой, сыном и государевой десятиной. Старший – Федька, широкоплечий, поджарый, вздорный, служил в казачьем окладе по Илимскому воеводству, при прежнем воеводе ходил с отцом в Москву с илимской ясачной казной, был женат на дочери Оськи Васильева Подкаменного. Младший, Васька, ещё только входил в служилый возраст и был похож на мать: тихий, с ласковыми глазами монастырского послушника.

– Начинаем! Господи, благослови! – Отец окинул сыновей испытующим взглядом, размашисто перекрестился и низко поклонился на образ Николы Чудотворца в красном углу. – Старшие, потяните воеводский дощаник до Поворотной, там вас переменят, зайдёте к свату. Васька, обежишь всех наших, чтобы поспели вперед дощаника туда же, к свату. Во всём слушайтесь его. А как вас переменят – вы скопом, под началом Мишки Сапожника, обгоните воеводский дощаник, нападёте, свяжете воеводу и сплывёте к погосту. Здесь я вас буду ждать…

Сыновья поклонились отцу и послушно вышли из дома. Никифор, перекрестив их в спины, обернулся к жене:

– Ну, бабка, собирайся! С Богом!

Его послушная жена Анфиса, в миру Аноска, со вздохами встала и покорно начала собирать вещи в дальнюю дорогу. Насколько она будет дальней, Анфиса не задумалась, зная одно, что жена всегда должна следовать за мужем, как нитка за иглой. Никифор отстранённо взглянул на неё со стороны и подумал, что хотя бы с женой ему в его многогрешной жизни повезло.

Он вышел на берег. Заговорщики побега особняком стояли среди толпившихся бурлаков, призванных тянуть дощаник. Ниже пристани, на галечнике берега, дымил костерок, возле него бобыль Кондрат Суханов ловил удочкой рыбёшку. Его сыновья-двойняшки лет шести-семи, похожие как две капли воды, пекли её на углях. Кондрат был немолод, борода с проседью, в кожаной рубахе и кожаных штанах, быстро нагревавшихся на солнце, почему-то бос и простоволос. Он жил в работниках у вдовы ссыльного запорожца, которая платила за него подушный налог, и числился гулящим человеком. В прошлом он промышлял соболя и лис, но не разбогател, торговал и проторговался до долгов, при этом не обозлился на весь белый свет, был весел и радовался тому, что имел.