Ермак. По следам легенды. Историческое расследование - Софронов Вячеслав - Страница 2

Тогда встал вопрос о переселении их в Знаменский монастырь, находящийся в подгорной части города. Вот только в братском корпусе монастыря уже ранее разместился армейский лазарет для доблестных красноармейцев, участвовавших в классовых боях местного масштаба. Потому выбор свой и без того измотанные неразрешимостью свалившихся на них бед и насущных бытовых вопросов опять-таки направили на владения церкви христовой, вспомнив про загородный девичий монастырь.

В короткий срок собранный комитет из борцов за светлое будущее всего прогрессивного человечества единодушно проголосовал за вторичное освобождение ставших для власти немыслимой обузой архиерейских покоев от беспризорной вольницы.

Наряженная в лохмотья толпа оборванцев под неусыпной охраной бывших тюремных надзирателей, заскучавших без привычного дела, с заряженными наганами в руках, а некоторым после недолгих колебаний доверили даже трёхлинейные винтовки с примкнутыми для большей острастки штыками, выступила из Софийского двора под недовольный гул и нелицеприятные выкрики из толпы местных обывателей и сбежавшихся по этому случаю истово верующих граждан.

Кто-то тут же пустил слух, что будто ждут приезда нового владыки, успевшего принять новую антихристову веру, и по такому случаю освобождают прежние владыческие покои. Народ, и без того вздыбленный предшествующими событиями, ни в какую не желал принимать новую власть, но приученные подчиняться присланному кем-то сверху начальнику плевался, но терпел комиссаров в кожанках, перепоясанных отнюдь не Андреевскими, а пулеметными лентами со зловеще поблескивающими в них боевыми патронами.

Никого уже не удивляли, а тем более не волновали расстрелы, случавшиеся всякий раз со сменой власти. Больше настораживал надвигающийся на город голодный год и полная бесперспективность дальнейшего существования. Может, потому любой маломальский митинг, возникший по самому никудышному поводу, а повод всегда находился, перерастал в обычную бузу и столпотворение. Народ сбивался в толпу обычно подле Базарной площади и вскоре мигом обрастал зеваками, испытывавшими неукротимый, вполне понятный каждому смертному животный голод, каковой собравшиеся пытались утолить на тех митингах пищей для организма вредной, участвуя в общем галдеже и улюлюканье. Они с надеждой вслушивались в очередного пылкого оратора, предлагавшего то отменить комендантский час, то всем мужикам отрастить бороды и ходить при них до полной смены власти.

Вот только выступающие там горлопаны-ораторы ничего путного предложить не могли и каких-то новых способов, как добыть всем и каждому пропитание, не ведали. Чего уж там говорить о судьбе архиерейского дома, до которого не было дела не только властям, но даже самым что ни на есть квасным патриотам, ратующим за сохранение сибирской веры и самобытности.

Так или иначе, архиерейские покои вновь опустели, не дождавшись очередного хозяина… Ветер беспрепятственно гулял по его просторным залам, топорща не до конца сорванные обрывки некогда изящных, расписанных старательными мастерами своего дела обоев, со следами цветущих райских кущ, палестинских храмов и оазисов с ангелами, взирающими сверху с немым удивлением на деяния детей божьих. И сами горожане не могли до конца осознать, кто они теперь есть: страждущие путники, ведомые своим новоявленным Моисеем, или сыновья Каиновы, убивающие без разбора своих и чужих братьев, а может даже свежеиспеченные варвары, верующие лишь в золотого тельца, давно ими утерянного.

Если и была меж ними какая-то вера, то только в свою природную силу, дарованную им предками, дедами и прадедами, вскормившими сибирскую землю своим потом, слезами, вставшими грудью навстречу былым невзгодам и через это твердое стояние на родной земле уверовавшими в Божье покровительство и заступничество.

Потому рано или поздно вспомнилось им о былых делах, совершенных едва ли не былинными богатырями, пришедшими на эту землю когда-то первыми, смирившими воинственные народы, заложившими города и остроги и поплывшими на стругах по сибирским рекам всё дальше и дальше на Восток, до самого конца земной тверди.

Да и власть смекнула, что не скоро рай земной в их пределах наступит. А потому покамест не лучше ли вспомнить о тех былых делах и заслугах. Главное, есть на что кивнуть, кому без оглядки можно поклон отвесить. Как кому? Тому самому человеку, чей лик висел едва ли ни в каждом обустроенном по-хозяйски жилище на видном месте рядом со святыми образами. Коль иконы ныне, как сказывают, под запретом, то насчет героев народных пока что молчок. А в городе Тобольске тот герой слыл самым что ни на есть богатырем, ничуть не ниже, чем Илья Муромец или Добрыня Никитич.

Александр Невский с Дмитрием Донским, как выяснилось, происходили из княжеского рода, зато наш атаман числится то ли разбойником с большой дороги, то ли воинским начальником. Кто его разберет… В народе о нем и песни слагают, и рассказы разные услышать можно. Даже татары сибирские, с коими он хоть и не один год воевал, и то тайно к нему на могилу приезжают поклониться. Одно слово, героем он был и героем остался. И никто тому перечить не станет. А имя его Ермак Тимофеевич. О нем всяк человек в Сибири знает и уважительно имя его произносит…

Глава 2. Музейные раритеты

…Остался в Тобольске с царских времен музей, некогда опекаемый самим императором. Теперь же, решили местные властители дум и судеб, о том не столь давнем прошлом в наступившие лихие времена вспоминать не следовало и даже в мыслях лучше не держать. Хотя, если разобраться, вроде бы ничего в тех музейных коллекциях особо противозаконного или, сохрани Господь, противного к свершившейся революции в музейных сокровищах многочисленные комиссии не обнаружили, а что и было, спешно предали огню или на свалку свезли от лишних пересудов. Главное, отыскали проверяющие среди многих вещей и предметов статую того самого Ермака и портреты его, маслом написанные. Никто и спорить не стал, когда постановили разместить в бывших архиерейских покоях те портреты, а саму статую водрузить у самого входа, а в залах оружие былых времен разложить, чтоб народ иных мыслей в пустых головах не держал и, глядючи на те древние изделия, о тех диких народах дурно не думал.

Сказано – сделано. Мигом всё перевезли, каждой вещице свое место определили, штат для охраны завели из числа людей знающих, плату за вход определили. И потекла жизнь музейная, мало отличная от прежней. И народ вслед за тем успокоился, перестал ждать владыку нового, поскольку палаты его иным делом заняты. А для пущей острастки поставили перед музейным домом осадные орудия дулами, направленными в сторону городских строений. Понимай как хочешь. Кто не совсем глуп, с тех самых пор всё правильно и понял, деткам своим завещал: живите в ладу с новой властью, какой бы она ни была, и об иных порядках сроду не помышляйте.

Так древний Тобольск медленно и неуверенно вписывался в новую жизнь. Он словно огромная груженая баржа, лишившаяся привычного буксира, уже по инерции входит в порт для швартовки, поворачиваясь то одним, то другим боком, подгоняемая течением и, наконец, со скрипом и скрежетом, ударившись о причальную стенку, замирает в ожидании своей дальнейшей участи.

Серая масса бывших губернских служащих спешно пыталась устроиться в новоявленные губ- и райотделы; кто простым бухгалтером в какую-нибудь артель или мастерскую; кто билетерами на речную пристань, стараясь изо всех сил продемонстрировать свою преданность и лояльность и тем самым обеспечить себя и семью хоть каким-то маломальским пропитанием.

Бывшие купчики не стали сидеть и ждать начавшихся чисток и проверок, а потому первыми умыкнули из города, осели в близлежащих деревнях и поселках, мечтая уехать куда подальше, лишь бы не столкнуться нос к носу со своими бывшими земляками. Проще было тем, кто служил на флоте. На них при новой власти оказался изрядный спрос, будь ты хоть матрос, хоть механик иль там кочегар. Нужны были и дрова для пароходов, а потому самые бойкие и шустрые мужички сколачивали свои артели по заготовке и вывозу пригодных к топке дровишек с отдаленных и близлежащих делянок, к тому же никем теперь не охраняемых и легко доступных каждому.