Ермак. По следам легенды. Историческое расследование - Софронов Вячеслав - Страница 5

Видно, так устроена наша память, что она, как некий фильтр, отсеивает крупицы знаний, копит их, а потом вдруг они выстреливают какой-то новой идеей, теорией, осмысленные и нанизанные на единую нить решений. А может, просто существует некое притяжение между личностями, живущими в разные исторические времена, когда вдруг, как вспышка молнии, сверкнёт короткий сигнал, долетевший из столетий, и всколыхнёт сознание кого-то из нас, вроде ничем не примечательного человека? И он вдруг захочет узнать о том, кого никогда не видел, чьё имя прежде ему было совершенно безразлично и неожиданно без видимых причин стало смыслом жизни, когда без познания сути той личности он, человек новой эпохи, просто не может себя представить.

Это и есть главная загадка исторической науки – рыться в прошлом, что-то находить, доказывать другим, становиться предметом насмешек среди друзей, но пережить это и, несмотря ни на что, настоять на своём и не прекращать поиски. Зачем, спрашивается? Всё одно в прошлом нельзя ничего изменить, переиначить, начать жить заново. Что даёт многолетний поиск, кроме собственного удовлетворения, а чаще разочарования? Установление истины? Подтверждение своей или чьей-то там теории? А если завтра кто-то иной, более везучий и упорный, докажет абсурдность твоей находки? На чьей стороне истина? Или её вообще нет. Истины…

Может, стоит вспомнить известный сюжет о Христе и Понтии Пилате, когда прокуратор задаёт Спасителю этот сакраментальный вопрос: «В чём есть истина?» И слышит в ответ: «Истина на небе». Иначе говоря, истина известна лишь Богу.

Как же быть тем, кто роется в архиве, вычитывает старинные летописи, сопоставляет факты, выдвигает гипотезы и ему до поры до времени верят. Пока не будет явлена новая модель, а старая низвергнута, осмеяна как очередная нелепица.

В таком случае не стоит ли исключить историческую науку из числа прочих научных дисциплин, низвести её до уровня астрологии и хиромантии, то есть гадания на кофейной гуще. Нет, эдак никуда не годится. История нужна и во многом доказала это. Да, часто она становится слугой разных диктаторов и политиков, но то не её вина. Так и обычную арифметику можно заподозрить в обмане обездоленных вкладчиков или обсчитанных вороватыми продавцами покупателей. История была и остаётся одним из методов поисков недостающих фактов, реальных событий, а зачастую реабилитацией оболганных личностей, которые зачастую оказываются героями. А как быть с такими известными личностями, как Степан Разин, Емельян Пугачёв, которые долгое время оставались для всех народными героями? А если разобраться, они повинны в гибели тысяч, а то и миллионов людей. А если копнуть глубже? Сколько ещё найдётся «белых пятен», а при более широком рассмотрении «чёрных дыр» в нашей, да и во всемирной истории.

А потому не лучше ли прислушаться к мнению народа, для которого, по сути дела, и пишется история. Народная память лучше и крепче всяких манускриптов хранит память о прошлом. Потому и песни слагает о народных героях, и поют их за праздничным столом, а вот песни о вождях исполняются лишь на правительственных концертах, и то долго те песни не живут.

Вот разве не так с нашим героем Ермаком Тимофеевичем? Как его только не называли: и разбойником, и бандитом, и конкистадором, но народ тем наговорам не верил и верить не желает, а кто он был на самом деле, ещё предстоит разобраться не только профессиональным историкам, получающим за свой труд регулярное жалованье, но и простым любителям, таким, как Павел Хворостов, чьи предки когда-то пришли в Сибирь вслед за легендарным атаманом…

Глава 5. Раритет с кольчуги

После окончания школы Павлу при всей его любви и интересе к истории даже в голову не приходило поступить на истфак, настолько неприятные воспоминания остались у него после уроков истории. Он мог назубок пересказать все этапы русской революции, признаки революционных ситуаций, заслуги красных командиров во время Гражданской войны, но всё, что происходило в России до пресловутого тысяча девятьсот семнадцатого года, казалось, было покрыто беспросветным туманом. Он очень хотел знать о событиях эпохи царей и императоров, но в учебниках истории о том было написано довольно скупо, с каким-то стыдом и недомолвками, а потому казалось, ничего интересного там – в Российской истории, – не происходило. Века текли без особых перемен, а сама история огромной страны надолго застыла, словно протухшая вода в старом пруду, покрытом толстым слоем зеленой тины. А потому он просто опасался, что в институте ему опять придётся зубрить о роли Коммунистической партии и неотложных задачах советского народа в построении коммунизма.

Хотя, что скрывать, в светлое коммунистическое будущее он старательно верил, точнее, старался себя в том убедить. А как же, поскольку серьезные дяденьки с высоких трибун регулярно и с большой убедительностью доказывали его неизбежность; но вот практика ночного прослушивания на стареньком радиоприёмнике вражеских голосов все чаще заставляла его думать иначе.

О том же говорило всё его окружение, состоящее из беспартийных родных, таких же ни во что не верующих соседей, друзей отца, дальних московских родственников, если и говоривших вслух о скором коммунистическом будущем, то с ехидным прищуром, а то и с издёвкой. А ещё его страшили закрытые партийные собрания, куда ходили главным образом начальники или другие не особо уважаемые в его кругу люди.

Потому по совету своей мудрой и много чего повидавшей бабушки он подал документы на физмат в местный пединститут. Там вплоть до своей преждевременной гибели вёл занятия на физмате его отец, а его друзья обещали помощь и поддержку его сыну-первокурснику и даже предложили ему подработку в качестве лаборанта.

Суть работы только начавшего жизнь лаборанта заключалась в наблюдении за звёздным небом и искусственными спутниками Земли, которые, как оказалось, во множестве курсировали в космическом пространстве, прокладывая свою орбиту в пределах доступных для наблюдения с территории древнего сибирского городка Тобольска. Дежурить на станции ИСЗ по наблюдению за спутниками следовало ночью, а днем – на лекции.

Незаметно текла и студенческая жизнь. Вручение диплома совпало со столетним юбилеем основателя Советского государства, как раз вошедшего в зрелую полосу своего застоя. Став учителем физики и астрономии, Павел был принят на работу в одно из средних учебных заведений города, что воспринял как рядовой факт своей биографии, столь необходимый и неминуемый для каждого гражданина Страны Советов. Вот тогда-то и произошла его первая неофициальная встреча, во многом определившая его дальнейший круг интересов, а, возможно, перевернувшая всё его дальнейшее существование.

В один из осенних дней он, как обычно, возвращался домой, проведя положенное по расписанию занятие. Путь его лежал из подгорной части города на гору. Маршрутов, предположительно, могло быть два: по Никольскому взвозу на автобусе или по ступенькам Прямского взвоза, но пешком. Автобус ждать не хотелось, стояла чудесная пора бабьего лета, опавшие листья жалобно шелестели под ногами, навстречу ему с бешеной скоростью, спеша куда-то. перескакивая через две ступеньки, неслись под гору парни из рыбтехникума. Осторожно спускались пожилые старушки после окончания очередной службы в храме, вдумчиво шагали глядя себе под ноги мужчины в длинных плащах и фетровых шляпах.

Всё шло как обычно в полуденный час в провинциальном сибирском городке. Без каких-либо происшествий и треволнений. Но вот взгляд Павла выделил среди спускающихся сверху людей знакомую фигуру слегка сутулившегося мужчины в очках-велосипедах, в белой фуражке на голове. Тот, увидев Павла, слегка улыбнулся и приостановился.

То был известный всему городу музейный экскурсовод, от которого Павел несколько лет назад впервые узнал о причинах похода Ермака в Сибирь. Потом они познакомились на каком-то из школьных вечеров, куда тот был приглашён для очередного доклада о чем-то там неведомом и тобольским школьникам явно неизвестном. Звали его Николай Александрович Мыльников, хотя эта фамилия не совсем ему подходила. Больше бы подошла Ёжиков или Ежов, поскольку во взгляде его сквозила колючая осторожность и неприятие иных взглядов, кроме его собственных.