Бастард Александра 3 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич "D.Dominus" - Страница 10

Краем глаза вижу, что Эвмен тоже садится на коня, и слуга подаёт ему копьё.

Непроизвольно морщусь: я предпочёл бы, чтобы он остался в лагере. Желающих помахать мечом у меня и без него хватает, а вот такого премьера и полководца, как Эвмен, я вряд ли где найду. Только вот поди скажи ему об этом — ведь и слушать не станет!

«Приказать, конечно, можно, — на миг задумываюсь, как поступить, — только не поймёт никто. У этих ребят прятаться за спинами не принято, сам же ведь только что восторгался!»

Мысленно махнув рукой — авось все будет хорошо, — резко оборачиваюсь к реке. Там часть мидийцев уже вытеснили с берега, и отчаянная резня идёт по пояс в воде.

Опускаю копьё и, разинув рот, ору во всю силу своих лёгких:

— За мнооой!

Атилла сходу берёт в карьер, а сзади уже накрывает рёв сотен лужёных глоток:

— Алалалала! За царя! За Геракла! Алалалала!

В одно мгновение мир сужается до узкой прорези в шлеме. Летит под копыта песок, линия серо-голубой воды с толпящейся на ней схваткой застилает горизонт.

Фуух! Атилла на всём скаку влетает в воду, и фонтан брызг на миг встаёт передо мной сплошной стеной. Мощный жеребец прет как ледокол, толкая перед собой пенный бурун, и спины мидийцев расступаются перед ним. Мы летим вперёд, пока прямо передо мной не вырастает оскаленная морда и гребень шлема за верхним краем щита.

Воин закрылся, принимая удар на щит, но он уже устал и держит его чуть ниже, чем надо. Мое решение принимается на уровне рефлексов, и острие копья бьет точно под верхнюю кромку щита. Чуть качнувшись, щит пропускает скользящий удар, и прорвавшийся наконечник бьет точно в шлем. Блямс! Башка откидывается назад, как футбольный мяч, а я бросаю копьё и выдёргиваю махайру. Контуженный бедолага ещё не пришёл в себя, а мой меч уже рушится ему на голову.

Гулко звякнул метал о металл, и литая бронза прогнулась под натиском железа. Воин мгновенно пропал под водой, и Атилла ворвался в разорванное звено вражеской шеренги.

— Эх, поберегись! — Азартно ору во весь голос по-русски и крушу ближайшие головы направо и налево.

Звяк! Ударило копьё в правый бок, но панцирь держит скользящий удар. Звяк! Чей-то меч саданул меня по ноге, но, не чувствуя боли, я бросаю Атиллу вперёд. Рядом уже ворвавшиеся внутрь строя телохранители, и прорыв растёт на глазах.

Будь это на земле, то фаланга, наверняка, сдержала бы удар, но по колено в воде уже уставшая пехота двигается слишком медленно, и стальной клин катафрактов сминает её, как каток. Буквально несколько секунд — и, прорвав строй насквозь, я вылетаю на берег. Вижу впереди бегущие спины, и Атилла настигает их в несколько скачков. Удары моего меча без всякого сопротивления укладывают их на песок, и тогда я позволяю себе на миг обернуться.

Стальной клин катафрактов пробил брешь в фаланге, и вслед за ними туда уже ворвались отряды оставшихся сатрапов. С каждым мгновением прорыв всё увеличивается, и задним шеренгам фалангитов нечем противостоять ворвавшейся коннице. Их длинные, смертоносные сарисы абсолютно бесполезны в ближнем бою, и панический ужас всё больше и больше охватывает войско Антигона.

«Это победа!» — радостно мелькает у меня в голове, и, словно в подтверждение этого, я вижу, как из облака пыли на горизонте начинает проявляться линия несущихся всадников.

— А вот и Экзарм! — С довольной иронией выдыхаю я. — Как раз вовремя, прямо к шапочному разбору поспел!

Глава 5

Сатрапия Сирия, город Халман (Алеппо), 18 декабря 315 года до н.э.

Прямо перед городскими воротами города Халман, чуть в стороне от Вавилонского тракта, сложен погребальный костер. На верхнем венце этой траурной поленницы лежат два тела, полностью завернутые в саван. Их лиц сейчас разглядеть невозможно, но я точно знаю, что это Антигон и его младший сын Филипп.

Я сам приказал похоронить их со всеми подобающими их рангу почестями, хотя Эней не советовал мне этого делать.

— Антигон ведь не просто воевал против тебя, Геракл, — убедительно внушал мне грек, — он пошел против своего законного царя! Значит, он изменник, а тела изменников скармливают свиньям, а не хоронят как героев.

Мой друг был абсолютно прав, но после тяжелейшей битвы мне хотелось быть великодушным. Тем более что как человек и полководец Антигон повел себя очень достойно. Он лично возглавил последнюю атаку, надеясь остановить прорыв катафрактов, и погиб в бою вместе со своим младшим сыном. Кто, конкретно, их убил, выяснить так и не удалось, потому как последние минуты боя проходили в круговерти и сутолоке просто безумной сечи.

Когда клин бронированной конницы ворвался в лагерь противника, то там такое месилово началось, что даже вспоминать не хочется. Рубили, топтали конями всех, кто стоял на ногах и держал оружие, так что не до разбора было, кто там есть кто. Антигона вместе с сыном уже позже вытащили из-под груды мертвых тел, и никто из моих бойцов не взял на себя ответственность за их смерть.

Да я особо и не разбирался. Раз судьба выбрала такой исход, то для меня даже проще. Ведь попади Антигон в плен, пришлось бы его судить и приговаривать к смертной казни, а мне еще отрубленные головы аргираспидов до сих пор снятся.

В общем, не буду скрывать, я рад, что так обернулось. Антигона больше нет, и слава богу! Одной проблемой меньше, а руки мои чисты! Погиб Антигон не безоружным, не убитым исподтишка, а в честном бою, значит, ко мне претензий никаких! Филипп тоже был не дитем малым, всего на год младше меня. Сражались честно и погибли с оружием в руках, как и подобает воинам. Если бы и старший сын Деметрий тоже лежал с ними, то совсем было бы складно, но, к несчастью, тому удалось уйти.

Я с Экзарма, конечно, спросил:

— Как так вышло, что ты Деметрия упустил?

— Ты понимаешь, — чувствуя вину, тот сразу занервничал, — кричу, значит, Полисфену: «Давай обходи их с севера и к реке прижимай, чтоб не ушел никто!» А ентот, ну Деметрий твой, словно почуял, что капкан захлопнется счас. Бросил против Полисфеновских парфян своих гетайров, а сам, гад, с двумя десятками — наутек. Пока евоных гетайров порубили всех, его уж и след простыл! Моя вина, признаю! Наказывай, царь, оплошал!

Наказывать Экзарма я не стал. А за что⁈ Война есть война, тут всяко бывает, всего не предусмотришь. Враг тоже с головой дружит. Тем более что победили же, а победителей, как говорится, не судят. Я даже Клита с Бореем и тетрарха Фасия простил. Хотя их-то за разгильдяйство в дозоре и несвоевременное донесение о случившемся как минимум разжаловать следовало, но, как я уже сказал, победа все грехи списывает. Так, лишь на словах, им выволочку устроил да пристрожил, что ежели еще хоть раз…!

Да и как своих наказывать, когда я врагу полную амнистию выписал. Всех, кто сложил оружие на поле битвы или в лагере Антигона, всех пощадили, ну а тех, кто предпочел биться до конца, — их вон в одну братскую могилу кидают. Сеча была злая, особенно в лагере. Там, скорее всего, всех порубили бы, уж больно озлобились мои, но я не позволил. Незачем людским ресурсом разбрасываться. Всем, кто сдался, в скором времени будет предложено присягнуть мне на верность, и они будут включены в состав моего войска.

Кто-то может спросить, зачем мне такая огромная армия, ведь и ту, что уже есть, прокормить нелегко? Им я отвечу, что слишком больших армий не бывает — это раз, и дело профессиональному воину всегда найдется — это два. Тем более что в эти непростые времена надо постоянно держать в уме непреложную истину — если какие-то воины не сражаются за тебя, то в скором времени они обязательно будут сражаться против! Уж больно много нынче желающих повоевать, опытные бойцы нарасхват.

Возвращаясь к словам Энея о похоронах Антигона, честно скажу, зародили они у меня зерно сомнения.

«Скормить свиньям — конечно, перебор, но может, и правда, закопать Антигона с сынком где-нибудь по-тихому, без помпы!» — все чаще стал приходить в голову подобный вариант, но неожиданно совершенно противоположную точку зрения высказали Патрокл с Эвменом.