Пара Нага (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 20

— Медицинский вариант временно предотвратит ломку, — объясняет он, очевидно, чувствуя мое беспокойство. — Мы вернемся к нашему обычному порядку завтра, как только твоя система стабилизируется.

Пока он отходит, чтобы приготовить что-то в дальнем конце наших покоев, я лежу неподвижно в гнезде, осмысливая всё произошедшее. Потенциал орхидеи в нарушении нейронных путей остается интригующим, но риск явно превышает мои текущие возможности. Что более важно, взгляд в разум Неззара выявил сложности, которых я не предвидела — уязвимости в его восприятии меня, которые со временем могут предоставить возможности.

Возможно, не для побега. Зависимость от яда гарантирует, что я никогда не смогу по-настоящему освободиться от него. Но, возможно, для переговоров, для выкраивания пространств автономии внутри моего плена. Для смещения баланса сил, хотя бы немного, в сторону чего-то менее абсолютного.

Я закрываю глаза, притворяясь спящей, пока мой научный разум классифицирует и анализирует открытия сегодняшнего дня. Орхидея. Медицинский яд. Неожиданная эмоциональная сложность Неззара. Всё это — потенциальные инструменты, если использовать их с осторожностью.

И если пять лет создания подавителей под носом у властей нагов чему-то меня и научили, так это терпению. Идеальная формула требует времени, точности и готовности адаптироваться к неожиданным результатам.

Теперь я и ученый, и эксперимент. Наблюдатель и наблюдаемая. Пленница и… кто-то еще, кого я пока не готова назвать.

Глава 10

НЕОЖИДАННЫЕ НОВОСТИ

Два месяца в плену, и я почти вошла в ритм. Просыпаться запутавшейся в кольцах Неззара. Работать в лаборатории, пока не начнется дрожь от зависимости от яда. Подчиняться присвоению каждый вечер со всё убывающим сопротивлением. Повторить. Идеальная маленькая рутина для пленной омеги-ученого — отчасти подопытной, отчасти сосуда для размножения, отчасти воплощения зависимости.

Вот только что-то не так.

Я отслеживала собственную биохимию так же скрупулезно, как и у любого экспериментального образца. Назовите это профессиональным любопытством или, возможно, последней отчаянной попыткой сохранить хоть какой-то контроль над моим изменившимся существованием. Каждое утро я документирую остаточные эффекты от воздействия яда прошлой ночью — как он меняет мои чувства, мой метаболизм, мои нервные реакции.

Сегодняшние показатели лишены всякого смысла.

Мое обостренное зрение улавливает тонкие изменения в уровне гормонов — слабые ауры вокруг моей кожи, которых не было еще вчера. Мой запах изменился, неся в себе незнакомые молекулярные сигнатуры, от которых в голове срабатывает научная тревога. Даже запах в лаборатории изменился: некоторые химические соединения вдруг стали отвратительны для моих обостренных чувств.

— Невозможно, — бормочу я, в третий раз запуская анализ небольшого образца крови, который я у себя взяла. Молекулярный спектрометр подтверждает то, что уже уловили мои измененные чувства: повышенный уровень ХГЧ, скачки прогестерона, иммунологические изменения, типичные для ранней стадии беременности.

Я смотрю на показания, на мгновение забыв, как дышать.

Беременна. Гибридом нага.

Экспериментальные соединения, с которыми я работала годами, должны были сделать меня бесплодной — просчитанный риск, на который я охотно пошла ради своих исследований. Одно только воздействие токсичных ботанических элементов стерилизовало бы большинство людей. И всё же каким-то образом яд Неззара преодолел все эти химические барьеры, перепрограммировав мою репродуктивную систему так же основательно, как и перекроил мою нейрохимию.

— Нет, — шепчу я, хотя доказательства неоспоримы. — Это не должно было быть возможным.

Мои пальцы дрожат, когда я активирую медицинский сканер — оборудование, которое я использовала для документирования своей адаптации к яду, но никак не ожидала, что оно подтвердит нечто подобное. Голографический дисплей материализуется над смотровой платформой, показывая клеточный анализ моей брюшной полости в реальном времени.

Вот оно. Размером едва ли со сливу, но уже демонстрирующее паттерны развития, которые бросают вызов традиционной человеческой эмбриологии. Клеточная структура проявляет особенности, которых я никогда не видела ни в одном медицинском тексте — узоры микроскопических чешуек, формирующиеся вдоль того, что станет позвоночником, кровеносная система с адаптациями, предполагающими совместимость как с человеческой, так и с физиологией нагов.

Гибрид. Растет внутри меня.

Я опускаюсь на стоящий рядом табурет; ноги вдруг отказываются держать мой вес. Мои руки инстинктивно ложатся на всё еще плоский живот; научное любопытство на мгновение берет верх над эмоциональной реакцией. Я была присвоена, подсажена на яд, трансформирована — но это представляет собой биологическое изменение, выходящее за рамки всего, что я считала возможным. Мое тело не просто реагирует на яд; оно создает из него нечто совершенно новое.

Одни только научные последствия ошеломляют. Потомство человека и Прайма обычно сталкивается с осложнениями в развитии — биологической несовместимостью, которая приводит к высокому проценту неудач. И всё же этот эмбрион выглядит поразительно стабильным; его гибридные черты формируются с точностью, предполагающей скорее целенаправленную генную инженерию, чем случайное оплодотворение.

— Вот почему твой яд подействовал на меня так сильно? — спрашиваю я вслух, хотя Неззара здесь нет. — Мое тело готовилось к этому с того самого момента, как ты присвоил меня?

Осознание бьет как физический удар: зависимость от яда, обостренные чувства, ускоренная адаптация. Всё это потенциально служит одной этой эволюционной цели: созданию жизнеспособного гибридного потомства между видами, которые не должны быть совместимы.

Мои эмоции раскалываются на противоречивые осколки. На одном уровне это ощущается как абсолютное насилие — мое тело не только присвоено, но теперь и необратимо изменено, чтобы вынашивать существо, которое олицетворяет мой плен в самом прямом смысле. Моя независимость не просто поставлена под угрозу; она была биологически перезаписана.

И всё же одновременно ученый во мне не может не находить это развитие захватывающим. Эмбрион демонстрирует характеристики, которыми ни один из видов не обладает по отдельности — адаптивные черты, предполагающие эволюционные преимущества, превосходящие обоих родителей. Значимость для исследований революционна.

Что тревожит больше всего, так это то, как моя биология омеги реагирует на это знание — поток защитных инстинктов настолько мощный, что они на мгновение заглушают рациональный голос, который сохранял мой рассудок в плену. Я хочу защитить это невозможное создание, независимо от того, как оно появилось на свет.

— Что со мной происходит? — шепчу я, всё еще прижимая руки к животу. — Стокгольмский синдром обычно не включает материнскую привязанность к потомству твоего похитителя.

Я еще не решила, как обработать эту информацию, когда чувствую приближение Неззара — мое обостренное ядом восприятие засекает его присутствие еще до того, как открывается дверь лаборатории. Его массивная фигура входит с той плавной грацией, которая всё еще выбивает меня из колеи; чешуя отражает свет переливчатыми узорами при каждом движении.

— Твой запах изменился, — сходу говорит он; язык беспрестанно пробует воздух вокруг меня. Его янтарные глаза слегка расширяются, вертикальные зрачки сужаются, пока он обрабатывает химические сигналы, которые теперь транслирует мое тело. — Как давно ты знаешь?

Нет смысла притворяться неосведомленной.

— Около двадцати минут, — отвечаю я, кивая на молекулярный сканер, всё еще показывающий результаты анализа. — Это не должно быть возможным. Экспериментальные соединения, с которыми я работала годами, должны были сделать меня бесплодной.