Пара Нага (ЛП) - Роуз Аллегра - Страница 46

В зале вспыхивает хаос: наги реагируют на внезапное насилие, охрана стягивается с нескольких сторон, остальные диверсанты бросаются к выходам. Сквозь неразбериху второй оперативник несется прямо на меня, его лицо искажено фанатичной решимостью, очередное инъекционное устройство уже поднято.

На этот раз под рукой нет удобного оружия. Только я, мой нерожденный ребенок и знание того, что в шприце находится состав, созданный специально для уничтожения всего, что мы создали.

Нечто первобытное и защитное поднимается во мне — не покорность омеги, а хищная оборона. Чешуйчатые узоры на моем животе пульсируют с внезапной силой, пуская по конечностям небывалую мощь. Я резко разворачиваюсь, используя смещенный центр тяжести для придания импульса, и с сокрушительной силой вбиваю локоть прямо в горло нападавшего.

Звук ломающегося хряща одновременно ужасает и приносит глубокое удовлетворение.

Оперативник оседает, инъектор выпадает из его рук так и не выстрелив. Я отпинываю его с научной точностью в сторону подбегающих охранников, которые теперь роятся в зоне, как дисциплинированные шершни.

Всё заканчивается за считанные секунды: третьего диверсанта ловят у выхода, двое других обезврежены там, где упали. Один мертв от моей руки, другой задыхается с раздробленной трахеей. Ни один из них не вызывает сочувствия у той моей части, что холодно и эффективно уже каталогизирует химический состав их оружия для будущих протоколов защиты.

Мгновение спустя Неззар оказывается рядом со мной; его массивная фигура создает защитный периметр, кольца выстраиваются в оборонительную позицию вокруг меня. Но угроза миновала. Я всё еще стою на ногах, одна рука покровительственно лежит на животе, где наш ребенок продолжает развиваться, блаженно не ведая, как близко он был к уничтожению.

— Ты ранена, — замечает он, улавливая микроскопические брызги крови на моем лице — не моей, а оперативника.

— Я в порядке. — Мой голос звучит чуждо — спокойно, контролируемо, совсем не так, как должен звучать голос человека, который только что убил другого человека, чтобы защитить ребенка-полунагу. — Они бы уничтожили всё, что мы построили.

Простота этого заявления скрывает его глубокий смысл. Не только беременность, не только исследования, но и ту меняющуюся реальность, что теперь существует между нами — нечто, выходящее за рамки простого биологического императива или прав завоевателя. Нечто, что я решила защищать смертоносной силой, если потребуется.

Вокруг нас охрана оперативно убирает тела павших оперативников. Старейшина Ксилема приближается, ее древние глаза оценивают меня с новым интересом.

— Ты защитила не только себя, но и потомство нагов с поразительной эффективностью, — отмечает она; в ее устах это звучит как торжественное провозглашение. — Весьма неожиданно для присвоенной омеги.

— Я полна сюрпризов, — отвечаю я, и сарказм срабатывает автоматически даже после пережитого насилия. — К тому же, семь месяцев вынашивания этого ребенка вызывают у меня определенное чувство собственности и желание сохранить ему жизнь.

По ее выцветшей чешуе пробегает рябь — кажется, это было веселье.

— В самом деле. — Ее взгляд переходит на узоры чешуи, видимые на моем горле и запястьях, которые всё еще пульсируют от уходящего адреналина. — Возможно, наши категории требуют… пересмотра.

Пока Неззар ведет меня из зала в медицинский отсек, за нами следуют шепотки — не осуждение, а нечто, похожее на уважение. Для нагов мои действия — венец биологической логики: защита потомства любой ценой. Тот факт, что я решила защищать гибридного ребенка от представителей собственного вида, лишь подтвердил их убеждение: успешная интеграция — это эволюционный скачок.

Чего они не понимают, и чего я сама едва осознаю, так это того, какой глубокий сдвиг означают мои действия. Я защитила не просто беременность или научный проект. Я сделала окончательный выбор между прошлым и будущим, между идеологией человеческого Сопротивления и той сложной реальностью, в которой я теперь живу.

— Ты действовала с поразительной эффективностью, — замечает Неззар, когда мы добираемся до диагностической камеры. Его кольца защитно обвивают меня, пока медицинские сканеры проверяют наличие скрытых повреждений. — Большинство людей в такой ситуации были бы парализованы страхом.

— Большинство людей не вынашивают научное чудо, будучи накачанными ядом нагов, — парирую я, прикрываясь юмором, который кажется всё более хрупким. — Кроме того, я месяцами анализировала химические соединения, способные навредить тканям гибрида. Я мгновенно узнала оружие.

Его золотистые глаза изучают меня с пугающей интенсивностью.

— Узнавание не объясняет твою готовность устранить угрозу с такой… окончательностью.

Фраза повисает между нами, невысказанный вопрос ясен: когда я стала той, кто убьет ради защиты того, что началось как насильственное присвоение?

— Они покусились на нашего ребенка, — говорю я наконец, и простота этих слов вмещает в себя всю сложность моей изменившейся точки зрения. — На наше исследование. На наше будущее. — Притяжательное местоимение вырывается неосознанно, выдавая больше, чем любое научное объяснение.

В выражении его лица что-то меняется — чешуя идет рябью в узорах, указывающих на эмоциональную глубину, выходящую за рамки простого удовлетворения альфы или территориального триумфа. Его кольца слегка сжимаются вокруг меня — не ограничивая, а поддерживая.

— Да, — соглашается он, и в этом единственном слове — слои смыслов, которые не в силах передать ни человеческий язык, ни язык нагов. — Наше.

Пока медицинское обследование подтверждает то, что я и так знала — вреда ни мне, ни ребенку не нанесено, — я принимаю реальность того, что сегодняшние события закрепили окончательно. Сопротивление теперь видит во мне предательницу, а не жертву. Наги видят во мне защитницу, а не просто сосуд. И я окончательно поместила себя где-то между обоими мирами, не принадлежа полностью ни одному из них, но создавая нечто новое в пространстве между ними.

Это не свобода в человеческом понимании. И не плен, каким я знала его раньше. Это нечто совершенно иное — территория, которую я сама для себя отвоевала в рамках ограничений, с которыми когда-то боролась, но по которым теперь иду по собственной воле.

Глава 24

РОЖДЕНИЕ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Говорят, человеческие роды — это самая мучительная боль, которую способно выдержать женское тело. Очевидно, «они» никогда не рожали ребенка-полунагу со сверхъестественными темпами развития и склонностью буквально менять положение в утробе. Гибридные роды, как выяснилось, относятся к особой категории агонии — такой, которая проверяет на прочность даже усиленные ядом болевые пороги.

— Дыши, — инструктирует Неззар, когда очередная схватка пронзает меня с деликатностью тарана. Его голос остается бесяще спокойным, словно он наблюдает за особо интересным лабораторным экспериментом, а не за тем, как меня разрывает изнутри.