Выйди за моего мужа замуж (СИ) - Мистеру Майарана - Страница 5

В обычной жизни такое незаметно. В обычной жизни рядом нет дракона, который ловит эманацию чутьем не хуже гончей.

Я задумалась.

С другой стороны, до завтрашнего вечера я с графом Сайсом точно нигде не пересекусь. У меня академия, лекции, потом обязательно загляну в лавку Меерсона, у того точно есть василисковая слеза, я покупала там на пятом курсе. Один день я как-нибудь продержусь без стабилизатора. К тому же я планирую вообще ни с кем не сталкиваться эмоционально.

Решено.

Я отложила перо и принялась за дело.

Выдвинула ящик с заготовками. Нашла тонкую медную пластину, отрезала ножницами по металлу кружок размером с мелкую монету. Медь — лучший материал для отвода лишней энергии. Зажала заготовку в крошечные настольные тиски.

Сняла с доски самый тонкий штихель. Металл привычно лег в руку, и я быстрыми, заученными движениями начала вырезать на меди спираль Сокрытия. Стружка ложилась ровно. Закончив, я достала из шкафа папину склянку с серебряной пылью и аккуратно втерла ее в прорезанные бороздки, создавая проводящий контур.

Теперь заливка.

Взяла маленький фарфоровый тигель, положила туда катышек еловой смолы размером с горошину, поставила на спиртовку у окна и зажгла фитиль. Смола начала размягчаться, по краям пошел тонкий дымок.

Корень мандрагоры лежал в плоской деревянной коробочке, переложенный сухим мхом. Папа всегда хранил его именно так, говорил, что в стекле мандрагора «киснет». Я взяла кончиком ножа крошечную горку толченого корня и бросила в плавящуюся смолу.

Смесь в тигле тут же тихонько зашипела. Запахло свежей грозой, и я улыбнулась. Правильный запах. Живая мандрагора.

Пока изолятор доходил, я выдвинула нижний ящик стола.

Папа держал там всякую полезную мелочь. Обрывки старых цепочек. Пуговицы с износившихся ливрей. И в дальнем углу — обломок старой подковы, отдавший за свою жизнь не один десяток крупинок железной стружки. Железо отлично заземляло драконью магию.

Взяла мелкий напильник, прижала подкову к столешнице и пошоркала. Десять серых крупинок упали на лист бумаги. Ссыпала их прямо в кипящую смолу.

Оставалась привязка.

Взяла иглу из набора, кольнула подушечку безымянного пальца. Выступила капля крови, темно-вишневая в желтоватом свете сфер. Я стряхнула ее в тигель.

Смола тихонько вздохнула.

Поверхность подернулась радужной пленкой, потом успокоилась и приобрела густой, матово-черный цвет. Я подцепила горячий тигель пинцетом и осторожно вылила массу на медный кружок, прямо поверх серебряного узора. Смола легла ровной выпуклой каплей, намертво запечатав руну, и тут же начала твердеть, превращаясь в подобие гладкого черного камня.

Готово. Крошечный нательный глушитель.

Я выдохнула. Под мышками было мокро, волосы у висков прилипли. Даже не заметила, как взмокла за работой.

Выбрала из обрезков в нижнем ящике тонкий мягкий кожаный шнурок и продела его сквозь ушко, которое заранее оставила на медной пластине.

Над столом висело маленькое квадратное зеркало в простой деревянной раме. Я подошла, наклонилась.

В зеркале на меня смотрела восемнадцатилетняя девочка с растрепанной прической, с чуть припухшим от слез лицом, с веснушками, проступившими сильнее обычного из-за усталости. На шее, чуть ниже левого уха, темнел тонкий узор. Несколько переплетенных колец и в центре крошечный знак, похожий на свернувшегося в кольцо дракона.

Отвела ворот пониже. Обернула кожаный шнурок вокруг шеи так, чтобы плоская медная изнанка артефакта легла точно на центральный знак метки, и туго завязала концы под волосами.

Холодный металл коснулся кожи. От артефакта слабо пахнуло озоном.

И метка стала бледнеть.

Экранирующее поле заработало. Сначала пропали тонкие линии, потом утратили четкость кольца, затем размылся сам центральный знак. Через десять секунд под кожей не осталось ровным счетом ничего. Только черный гладкий камушек на шнурке, похожий на простенькое девичье украшение.

Кожа стала ровной.

Я поправила артефакт и собрала вещи. Листок со схемой сожгла на месте. Медные обрезки убрала. Тигель вычистила. Штихель протерла и повесила на доску, в точности туда, где он висел.

Завтра папа не должен заметить, что в его мастерской хозяйничали.

Свет погасила, ключ повернула, проверила, заперла ли. Дверь захлопнулась все так же тихо, и я постояла еще полминуты, прислушиваясь. В доме ни звука. Только где-то в конце коридора мерно постукивали часы.

Положила ключ обратно.

Поднялась по лестнице на цыпочках, придерживая подол, чтобы шелк не шуршал. Свернула в правое крыло, прошла мимо папиной двери, мимо детской, которая еще со времен моего раннего детства стояла нетронутой, мимо комнаты для гостей.

Моя дверь была последней.

Тихонько нажала на ручку.

В спальне горел только ночник у изголовья — маленький артефактный шарик в розовом стекле, мама когда-то заказала его на мой четвертый день рождения. С тех пор он перегорал дважды, и оба раза папа перебирал его сам, ставил новый кристалл, и шарик снова светил.

Я закрыла за собой дверь и просто постояла, привалившись к ней спиной.

Комната у меня была небольшая, угловая. Два окна выходили в сад, одно на восток, второе на юг, и через них утром внутрь втекало столько света, что просыпаться было легко даже зимой. Стены оклеены светло-зелеными обоями в тонкую кремовую полоску, на них тут и там мамины акварели в простых деревянных рамах. Старая яблоня у нашего летнего домика. Овражек за поселком. Букет полевых ромашек, который мама писала, будучи беременной мной.

У стены напротив окна стояла кровать.

Простая, из светлого дерева, с тонко выточенными столбиками по углам. Над ней висел балдахин из льняного полотна, без всяких бахром, скромный. Постель была уже расстелена Варидой. На подушке белела накладка с моими инициалами, вышитыми зеленой нитью. «Д.М.» в углу. Это мама вышивала, когда мне было семь.

Запах.

Я закрыла глаза и просто дышала.

В спальне витал аромат лаванды из шкафов, чуть-чуть гуаши от маминых акварелей, лимонной мастики, которой натирали пол, и слабо-слабо — сухих лепестков шиповника из шкатулки у изголовья. И еще тот неуловимый запах теплого дерева и старой ткани, который есть в каждом доме, где люди живут долго, и который невозможно ни подделать, ни забыть.

Подошла к шкатулке у кровати и открыла ее.

Сухие лепестки. Зачерпнула щепотку, поднесла к лицу, вдохнула. Пахло летом моих четырнадцати лет, когда папа возил меня в Лантисские холмы к старой тетке, и там цвели бескрайние поля шиповника.

Разделась тихо, без помощи Вариды, повесила бальное платье на спинку кресла, чтобы утром убрали. Корсет был зашнурован на спине, я долго возилась с лентами, вывернув руки, наконец стянула с себя эту штуку и швырнула на ковер. Дышать стало легко, как будто легкие расправились.

Натянула чистую льняную рубаху, ту, что лежала под подушкой, и забралась под одеяло.

Простыни были прохладные.

Свежие, выглаженные, чуть пахнущие крахмалом и лавандой. Я провела по ним ладонями, потом поджала ноги, свернулась клубочком. Подушка приняла голову, как будто всегда меня ждала. Я лежала, смотрела на розовый ночник и слушала, как где-то за окном в саду шумит листва, и как старая стропилина под крышей привычно поскрипывает.

Уснула почти мгновенно, без сновидений, проваливаясь в эту тишину, как в теплую воду.

Меня разбудил стук в дверь.

— Леди Дэйна, восьмой час!

Голос Вариды. Открыла глаза. За окном уже было полно нежного, утреннего, золотистого по верху штор света.

— Войди.

Дверь приоткрылась, Варида просочилась внутрь. Девчонка чуть постарше меня, рыжая, с россыпью веснушек по всему лицу, в чепце с криво пришитой кружевной оборкой. В одной руке она тащила медный кувшин с горячей водой, в другой — мою академическую форму на плечиках.

— Платье погладила утром, как просили, — затараторила она. — Воротничок вам новый накрахмалила, прежний обтрепался. Манжеты тоже свежие. Господин уже в столовой, говорит, не торопись, дочка, я газету почитаю.