Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 27

Карандаш у Дроздова не дрожал. Это было новое; он сам этого ещё не проверил намеренно — пальцы вели по бумаге, и буква не плыла. Он написал верх листа:

«Мама, у нас всё хорошо».

Подумал, перечитал. Поправил «у нас» на «У нас», заглавную. Продолжил:

«Кормят. Спим в землянке, тепло. Скоро напишу длиннее. У меня всё, как надо. Целую. Серёжа».

Он перечитал ещё раз. На «тепло» рука не остановилась — он сам решил, что напишет так, и написал. Промёрзшие нары, керосинка на половину фитиля, ледяной свод над печкой — это всё было сегодня, а «тепло» он написал маме. Между тем, как было, и тем, что он написал, лежало одно: что он впервые за неделю написал «всё хорошо» и сам в это почти поверил. Не до конца. Почти.

Он положил карандаш на тетрадку. Прикрутил фитиль ещё на полпальца. Лёг.

Четвёртого утром на стоянке солнце взошло низкое и белое — первое за неделю, без облака. Прокопенко стоял у крыла семёрки, чистил ствол ВЯ-23; перчатка без двух пальцев держала ствол снизу, правая вела по металлу серую тряпку. Он работал молча. Я подошёл, дышал на пальцы.

— Командир. На семёрку лыжи проверил. Держат.

— Хорошо.

Он кивнул, не повернувшись. Ствол он чистил так, как, я знал, чистил всегда: коротко, без напряжения, словно бы машина была живая и ей это было нужно сейчас. Мне видно было сбоку, как он перехватил ветошь — двумя пальцами без перчатки.

Солнце не грело. Оно только показывало, где металл, где снег и где моя рука.

Я положил ладонь на крыло. Иней под пальцами не растаял — отошёл сухой пылью.

Глава 12

Печка прогорела за ночь, и в землянке стояло то особое утро, когда дыхание видно над одеялом ещё до того, как откроешь глаза. Я лежал, не двигаясь, и проверял пальцем кубарь на петлице. Шил третью неделю назад, кривил тогда на полмиллиметра, и каждое утро по привычке трогал — держится. Носи. Не «есть». Носи.

Бурцев вошёл без лампы.

Это я заметил раньше, чем услышал, что он скажет. Шестого ноября он входил без лампы, и в двадцатых числах ноября тоже. Тридцатого, когда взяли Красную Поляну, он шёл с лампой, держал её левой рукой чуть впереди, и от этой лампы было видно всю землянку до угла. Сегодня — без. С тех пор лампа в его руках стала для меня шкалой плохого: чем дольше она держалась в дверном проёме, прежде чем он её опускал, тем хуже была сводка.

— Калининский вчера пошёл, — сказал Бурцев в дверной проём, не входя дальше. — Западный с шести утра.

Слова легли в воздух и остались висеть. Захаров не шевельнулся, только перестал шуршать унтом, который надевал. Резников закрыл тетрадку, плотно прижал ладонью корешок. Так он делал двадцать пятого, когда Бурцев так же тихо сказал, что Истру сдали. Жест был тот же. Знак другой.

Морозов сидел у дальней стены, смотрел в стол. Он всегда смотрел в стол, когда сводка приходила прежде кофе. Сегодня сводка пришла прежде кофе. Шестаков у входа наматывал бинт на палец — резался с вечера, разбирая консервную банку. Бинт он начал наматывать ещё до Бурцева. Слова Бурцева не сбили его с витка.

Гладков, ничего не сказав, посмотрел на полку, где у него лежала гармонь, и в этот раз не достал. С тридцатого она там лежала вместо музыки. Я подумал, что, может, сегодня и достанет. Не достал. Опустил ладонь на полку рядом с гармонью, как будто проверял её на месте, и убрал руку.

Шестое декабря, проговорил я внутри. Шестое декабря оказалось шестым декабря.

Я не помнил эту дату из учебника отдельной строчкой. Я помнил её как чувство — что зимой их остановили и пошли назад. Чувство со школьной партой и с географической картой в коридоре, которая всегда висела чуть криво. Сейчас оно сидело в землянке, под печкой, прогоревшей за ночь.

И ещё одно стало на место. Три ночи назад я стоял у восточной кромки лётного поля и слышал, как с востока идёт гул — ровный, низкий, как через войлок. Я тогда подумал: «замечу — отмечу», и пошёл обратно. Это были они. Резервы. Шли мимо нас на ту дорогу, по которой через четыре дня будет ходить Бурцев и говорить «пошёл».

Дроздов сидел напротив, держал кружку обеими руками. Он этого уже не замечал. С тридцатого ноября кружка в его ладонях стояла ровно, и сейчас стояла ровно. Письмо матери, которое он написал третьего, по-прежнему лежало у него во внутреннем кармане гимнастёрки. Я знал, потому что вчера видел, как он, садясь, придержал левой за грудь. Бурцеву он его не отдал. Я не спрашивал. Не моё это.

— Брифинг через двадцать, — сказал Бурцев. — Соколов, к Трофимову раньше.

Бурцев постоял в дверях ещё секунду. Чуть наклонил голову в сторону Резникова, как будто хотел добавить что-то ему отдельно, но не добавил. Потом закрыл за собой.

Я застегнул гимнастёрку до верхнего крючка, провёл пальцем по кубарю ещё раз — привычка трёхнедельной давности, — и потянулся к полушубку. Резников за спиной открыл тетрадку, провёл карандашом по полю, закрыл. Гладков снял с печки кружку, подул в неё. Это всё было фоном. Я уже шёл к двери.

В штабной было теплее, чем у нас. Лампа на углу, карта прижата гильзой, на гильзе тонкая царапина — я запомнил её с двадцать пятого. Тогда палец Трофимова стоял на Ленинградском шоссе. Сегодня — выше, левее. Рогачёво. Точка села под подушечкой указательного, и я подумал, что точка эта в стороне от той, в которую я вчера вглядывался по сводке Совинформбюро.

Карта была наша рабочая, нечистая, с прожилками карандашных стрелок, которые два дня назад указывали в нашу сторону. Половина этих стрелок была сегодня замазана — некрасиво, чернильной кляксой по карандашу. Видно, у Трофимова не было ластика. Или он не хотел тратить минуту на ластик.

— Колонна, — сказал Трофимов. — Идёт от Рогачёва на запад. Дорога одна, обочины не разбиты, но обмёрзли. Пойдёт по дороге.

Он не сказал «отходит». Никто пока этого слова вслух не говорил. Слово стояло над картой само.

Беляев был в углу. Третья неделя как из санбата. Гипс с левой ему сняли неделю назад, рука теперь висела на куске бинта, под полушубком. Шапка в правой. Он смотрел на карту от двери. Шапку держал ровно, не теребил козырёк, не перекатывал в ладонях. Правая лежала плоско на бинте левой, у груди. Он не двигал ни ту, ни другую.

— Зенитка? — спросил он негромко.

— Будет, — сказал Трофимов. — Но не та, что под Красной Поляной. Меньше расчётов, больше суеты.

Беляев кивнул. Один раз. И добавил, не глядя на меня:

— Один проход.

— Один, — подтвердил Трофимов.

В этом «один проход» из Беляевских губ было что-то новое. Не приказ — он не командовал. И не подсказка — мне подсказки не требовалось. Это была формула, которую он удерживал в себе всё то время, пока сидел в углу и не лез. И теперь она вышла — не в брифинг, а просто в воздух. Я почувствовал лопаткой, что он стоит так же, как двадцать пятого: смотрит, не лезет. Но что-то в этом «один проход» уже было от него ко мне. Не объясняя.

— Звено, — сказал Трофимов. — Тот же состав. Соколов–Захаров, Морозов–Тихонов, Гладков–Резников. Прикрытие — пара МиГов с Кубинки, как в воскресенье. Высота рабочая — низко. По обстановке.

Я кивнул. Скатал перчатку с правой руки, потом обратно.

— Григорий Тарасович знает? — спросил я, чтобы не уйти молча.

— Знает, — сказал Трофимов. — Лампу греет с пяти.

На лётное поле я вышел через сени Трофимова, на ходу застёгивая полушубок. Мороз стоял ровный, без ветра, всё было тихо — даже за капонирами не лаяли собаки техников. Прокопенко я увидел с дальнего конца стоянки по огоньку паяльной лампы — синий, чуть подрагивающий, ниже линии крыла.

Прокопенко стоял под носом семёрки, держал паяльную лампу в правой руке. Левая, в перчатке без двух пальцев, прижимала шланг к радиатору. Пламя шло ровное, синее, как всегда. Тёмная складка под левым глазом у Прокопенко не сошла за две недели. Я перестал её регистрировать.

Я подошёл к семёрке слева, провёл ладонью по плоскости — иней пошёл под пальцами тонкой плёнкой, не более. Стойка лыжи стояла ровно, дерево по верху темнее, по бокам в инее. Снизу под коком я увидел отсвет паяльной лампы — Прокопенко работал по второму подсоединению. Шланг подачи держался ровно.