Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 37

— У нас, — сказал Гладков. — Место держали.

Кравцов на него взглянул, ничего не сказал. Газету в руке так и не убрал.

Вечером в землянке Кравцов сел на нары у стенки. Шинель снял, повесил на гвоздь. Под шинелью гимнастёрка тоже сидела свободнее, чем должна. Газета лежала на столе, сгибом к нему.

— Как там в тылу? — спросил Гладков.

Кравцов подумал не дольше двух секунд.

— Тыл — тыл. — Кравцов опустил руку на газету, не открывая. — Едят. Хоронят. Работают.

Он произнёс это ровно, но ложку взял не сразу. Жорка хмыкнул в нос, без улыбки, и больше не спрашивал.

Шестаков молча подвинул к Кравцову миску от своей. Кравцов опустил ложку в кашу, подержал, начал есть медленно. Захаров приметил это, опустил глаза в свою миску, не сказал ничего. Дроздов в своём углу собирал затвор от ШКАСа, опять же тихо. Ковальчук-второй за керосинкой считал в столбик — на нары к нему никто не подсел, он сидел один. В землянке стоял ровный тяжёлый звук — звук работы рук. Говорить никто не хотел.

Газета у руки Кравцова лежала, как лежала, — первой полосой наверх, сложенная по сгибу. Он её за весь вечер не развернул.

Морозов щёлкнул крышкой часов на пробу — без винтиков, проверил ход, снова раскрыл.

Я провёл ладонью по нагрудному карману. Там лежали тетрадка Резникова и кисет. Доставать не стал.

Восемнадцатого, в воскресенье, утром я вышел к стоянке семёрки один. Прокопенко был у соседней машины, ставил чехол поверх стяжки.

Воздух стоял сухой, без ветра. Капониры в Старице были ниже подмосковных, ближе к снегу. Дальние силуэты ЛаГГов стояли в ряду — три машины, четвёртая прикрыта чехлом. Из печной трубы землянки за оврагом шёл ровный дым.

Я подошёл к левой лыже. Под чехлом за ночь лёг палец снега — как и в Подмосковье, как и в Старице четырнадцатого. Сбоку, под лыжей, корка держалась плотно.

Я тронул её носком унта.

Снег у левой лыжи скрипнул иначе.

Глава 17

Карта на столе была другая.

Не та, что осталась в Подмосковье, с цветными стрелками октября и декабря, которые уже ничего не значили. Эту принесли из штаба фронта три дня назад. Старица стояла на ней в правом нижнем углу, а всё прочее уходило на запад и на север — реки, ниточки дорог, чёрные крестики станций, незнакомые имена в две-три буквы. Я ещё не выучил эту карту так, как знал подмосковную, — где какой большак, где какая высотка, откуда обычно ждать. Тут всё было чужое и пока без памяти. Память на новом месте нарабатывается вылетами, и первый вылет всегда дороже прочих. В штабной избе было тесно и низко: тёсаные стены, печка в углу, на ней чайник, который, как обычно, не успевал закипеть до конца разбора. Лампа висела косо. На стене — схема связи с датой в углу, поставленной ещё в Подмосковье и здесь уже неверной; её никто не переписал. Полевой телефон стоял на доске, прибитой к стене, и связист в своём углу негромко проверял с кем-то утреннюю линию.

Кошкин держал карту развёрнутой обеими руками, потом опустил её на стол и провёл ладонью от середины к краям, разглаживая сгиб.

— Дорога на Оленино, — он поставил палец к западу от линии железной дороги. — Проселок от станции, у развилки. По разведке — батарея и опорный пункт. С утра туда подтягивают снабжение. Работаем по позициям. Высота подхода — восемьсот, заход с северо-запада, солнце за спину. Один полный заход, дальше — по обстановке. Обратно тем же коридором, не растягиваться.

Кравцов сидел у стенки, на ящике, с раскрытым блокнотом на коленях. Газета была свёрнута и засунута за борт шинели. После санбата он держался ровно, но говорил мало и брал бумагу медленнее, чем брал её прежде; голос у него стал на полтона ниже, подрезанный, ещё не вернувшийся. Кожуховский стоял у стола и листал журнал боевых вылетов, не снимая очков. Комэски второй и третьей доложили остаток машин по очереди — шесть и семь в строю, по одной в ремонте. Я доложил своё: семь в строю, личный состав весь, в звене на сегодня четверо — пара моя с Захаровым и пара Гладкова с Дроздовым.

Кошкин выслушал, не перебивая, и на мне его взгляд задержался на секунду дольше, чем на других, — не дольше, чем на две. Так было и в прошлый разбор, и в позапрошлый. Я уже знал эту секунду и научился не придавать ей значения, хотя и не забывал её.

— Прикрытие? — Это был мой вопрос, и я задал его ровно, как задают рабочий вопрос.

— Запросили у соседей. ЛаГГи. — Кошкин не поднял глаз от карты. — Дадут — пойдут с вами от полосы.

«Дадут» в его словаре значило «может быть». Я знал, как это бывает. Под Кудиново нам тоже обещали и не дали, и мы выполнили без прикрытия, и все вернулись. Но в Кудиново на карте было написано «колонна на марше», а здесь, западнее железной дороги, стояло «опорный пункт». Колонна на марше уходит. Опорный пункт стоит и держит небо над собой. Этой разницы на бумаге не видно, и командир, ставящий задачу из тёплой избы, видеть её не обязан.

Кожуховский, не отрываясь от журнала, добавил вполголоса, ни к кому:

— Под Вязьму вчера десант сбросили. Прямо в немецкий тыл. — Он перевернул страницу. — Большое дело затевают. На всём фронте теперь жмут.

Никто не ответил. Чайник на печке так и не закипел. Кошкин сложил карту вчетверо, методично, угол к углу, и положил поверх папки. Один раз стукнул по папке пальцем.

— Вылет на рассвете. Свободны.

Я вышел в мороз. Под тридцать, без ветра, и снег под унтами скрипел сухо и звонко, как соль. Небо к рассвету обещало быть ясным. Ясное небо зимой — это хорошо для штурмана и плохо для штурмовика: на ясном небе нас видно издалека, а сверху, со стороны солнца, видно лучше всего.

«ЛаГГов не будет», — подумал я, идя к землянкам мимо тёмных капониров. Не из-за того, что соседи плохие. У соседей своя карта и свой опорный пункт.

Лейтенант Дроздов держал машину за хвостом Гладкова и впервые за зиму не думал о правой руке. Рука лежала на ручке и не дрожала. Это было хорошо.

Ведомым быть легче, когда ведущий рядом. Дроздов держал дистанцию — не ближе, не дальше, — и смотрел на серый киль впереди. Внизу прошла дорога, чёрная в снегу, и серые точки у развилки. Гладков качнул крыльями и пошёл на выход. Дроздов повторил.

Потом в левом боку кабины ударило — сразу, всем телом. Машина легла на крыло. Дроздов довернул, как привык, и ручка не пошла за рукой.

Земля была близко и шла навстречу ровно.

До этого цель мы искали почти двадцать минут.

Рассвет был серый и медленный, и аэродром просыпался задолго до него. Прокопенко грел семёрку с пяти утра. Масло слили ещё с вечера, держали в бачке у печки в техземлянке, и теперь его несли в ведре, горячее, и заливали перед запуском — на морозе масло без прогрева густеет в студень, и мотор его не возьмёт. Паяльная лампа три минуты под капотом, синий конус, запах керосина в стылом воздухе. Винт чихнул на счёт два, схватил на счёт восемь, пошёл ровно на счёт десять — он шёл так уже не первый месяц на январском воздухе, и я считал эти счёты про себя, не глядя на часы.

Поле просыпалось в темноте. У дальних капониров гудели подогреватели, и оттуда тянуло сизым дымком от костров — у кого подогревателей не хватало, грели по старинке, разводя огонь в ямах под мотором, и за этим следили в четыре глаза, чтоб не наделать беды. Голоса техников шли через мороз глухо, как через войлок. Полоса была укатана и подсыпана золой по краю, чтоб видно было на разбеге.

У соседних капониров оружейники навешивали эрэсы и заправляли ленты. Ефремов, наш, работал у семёрки в одних рукавицах, без шинели, как работал всегда, и я не понимал, как он не мёрзнет, и никогда не спрашивал. Прокопенко стянул чехол в последнюю минуту, провёл тряпкой, намотанной на правую руку как варежка, по нижнему щитку и отступил. Лыжи на укатанном снегу держали ровно.

На шестой стоянке Дроздов перед вылетом протягивал ленту ШКАСа через тряпку дважды — он чистил её по-своему, как чистил всегда, — притопывал унтами от мороза и, не оборачиваясь, бросил кому-то рядом: