Московское небо (СИ) - Градов Константин - Страница 51

Сашка остался в декабре. Юхнов взяли в марте. Между этими двумя вещами не было никакой связи, и в этом была вся правда о том, как идёт война: одно не отменяет другого и не оплачивает его. Можно сжечь колонну на Варшавском шоссе, и можно взять город, которого ждали всю зиму, и от этого в Ленинграде не станет теплее, и тетрадка не дополнится новой строчкой, и место за плечом, которое было пустым две недели, заполнится не тем, кто его освободил, а кем-то другим. Война умела складывать только в одну сторону.

Кравцов сел рядом и протянул кисет — свой, не Павлюченкин, с остатками крошки на дне. — Закуришь?

— Потом, — я качнул головой. — Не сейчас.

Он убрал кисет, помолчал. Достал из планшета сложенный листок, подержал, не разворачивая.

— Завтра построение. С утра. — Он сказал это тише обычного, без названий, как все свои сводки. — Кошкин будет ставить задачу сам. С картой. Не такую, как сегодня.

— Откуда знаешь, что не такую?

— Не знаю. — Он спрятал листок обратно. — Чувствую.

Цифры, которые понравились в дивизии, понравились и в трёх шагах за перегородкой, где ровным негромким голосом диктовали бумаги. Через Кузьмина не прошло. Папка закрылась пустой. Оставалась другая линия — та, по которой ходят не вопросы, а приказы. На ней у Кошкина было всё.

Я представил, как наутро Кошкин сложит карту вчетверо, чтобы лёг нужный квадрат, и один раз ударит пальцем по сгибу. И квадрат на этот раз будет не такой, где дорога одна и колонна сама подставилась.

Глава 23

Одиннадцатого марта аэродром противника обвели на карте синим карандашом — маленький овал в стороне от всех дорог, далеко за тем изломом реки, к которому мы ходили третий месяц. В немецком тылу. Дальше, чем мы ходили за всю зиму.

В штабной избе было натоплено с ночи, но тепло держалось у одной печки, а от дальней стены тянуло холодом. Лампа висела косо, фитиль прикручен низко, и свет ложился на стол неровным кругом. Полевой телефон стоял на доске у входа, на гвозде висела чужая шинель, оставшаяся от прежних постояльцев. Пахло тёсаным деревом и керосином. Чайник на печке шёл к закипанию и, как всегда у Кошкина, не успевал дойти до конца разбора.

Кошкин стоял у стола, не садясь. Карта лежала развёрнутая, прижатая по углам гильзой, чернильницей и краем папки. Четвёртый угол он держал ладонью. Не водил по нему пальцем, не показывал, просто держал, как держат бумагу, чтобы её не стянуло со стола.

— Передовой аэродром противника. Подскок. — Голос ровный, негромкий, по пунктам. — Истребители и лёгкие бомбардировщики, работает по нашим тылам и по железной дороге. Задача первой эскадрилье: подавить на земле. Один налёт. Бомбы по стоянкам, эрэсы, пушки. Выход к цели по большому изгибу реки, отход тем же маршрутом.

Он назвал время вылета, порядок взлёта, полковую частоту. Всё по форме, всё аккуратно. Не было сказано только одного: чем эту работу прикроют сверху и как группа будет держать строй под облаком на двести метров. Об этом он не говорил, и спрашивать должен был я.

Я стоял с планшетом. В планшете была своя карта, под целлулоидом, и карандаш в кармашке сбоку. Я ещё не доставал его. Я считал в голове.

До овала — полтораста. Обратно столько же. С бомбами и эрэсами — почти весь бак, без права заблудиться. Над целью один заход. На второй горючего нет. Облачность третьи сутки висела низко, метров двести, под ней — мгла, видимость на полтора-два километра, не больше. В такую погоду группу к земле прижмёт само небо, и держать строй придётся почти вслепую, на голос ведущего и на чужую плоскость в двух шагах. А внизу — чужая зенитная батарея у каждого капонира. Прикрытие с января чаще обещали, чем давали, а тут цель, которая сама поднимет дежурное звено, как только мы переползём через её ограду.

Цифры не складывались в задачу. Они складывались в потери, и потери выходили не от боя, а от того, как этот вылет поставлен. Я считал это, стоя в штабной, и понимал, что вслух пока ничего не скажу: задача ещё висела на погоде.

Бурцев сидел на ящике у стенки, газета на коленях. Носил её второй день, не разворачивая. В разговор не входил. За эти месяцы я научился читать его молчание не хуже, чем чужой эфир: он слышал в постановке то же, что и я, и так же, как я, держал это при себе. Не его была очередь говорить.

Кожуховский держал очки в руке, не надевая. — Метео обещает к утру разрыв, — сказал он. — Часа на два. Потом снова затянет. — Разрыва не было трое суток, — сказал я.

Кошкин снял ладонь с угла карты. Угол остался лежать сам; бумага приняла сгиб.

— Готовьте эскадрилью. Окончательно — по погоде. Он сложил карту вчетверо, по старым сгибам, не торопясь, разглаживая каждую складку ребром ладони. Убрал в папку. Один раз ударил по папке пальцем, сверху, плоско. — Свободны.

Я закрыл планшет, не доставая карандаш, и вышел.

На стоянке Прокопенко снял чехол с семёрки и грел мотор. Винт провернулся тяжело, на счёт, схватил со второго раза, выпустил сизый клок и затарахтел ровно. Прокопенко стоял у крыла, тряпка намотана на руку как варежка, и слушал мотор, как слушают чужой кашель, по которому понимают, болен человек или нет. — Полетим? — спросил он, не оборачиваясь. — По погоде. Он подоткнул чехол обратно на хвост и больше ничего не сказал. По погоде у него значило: может, и нет. Он понял это раньше, чем понял я.

К вечеру я довёл задачу до эскадрильи в той части, какую положено знать заранее: куда, чем и когда — по готовности. Лётчики приняли это, как принимают любую постановку, без лишних слов: проверили подвеску, прогнали моторы, разошлись по землянкам. Захаров спросил про прикрытие. Я ответил, что прикрытия не обещали. Он не переспросил, только потёр кисть в неполной перчатке и отошёл к своей машине. Молодые слушали вполуха — для них любая цель за линией была одинаково далёкой и одинаково чужой.

Погоды ждали двое суток.

Эскадрилью держали на готовности. Машины снаряжены, бомбы подвешены, эрэсы на балках, лётчики при шлемофонах с раннего утра. Выходили к стоянкам в темноте, прогревали моторы, садились в кабины, ждали ракету. Ракеты не было. К полудню облако садилось ещё ниже, видимость падала, и готовность снимали до завтра. Назавтра всё повторялось с начала: костры под моторами в ямах, прогрев, ожидание у машин, отбой по погоде.

В землянке эти двое суток тянулось то ожидание, которое выматывает хуже работы. В воздухе ты занят, а тут занять себя нечем. Гладков строгал щепу ножом, ровными витками, гармонь стояла в углу в чехле, он её не брал. Захаров ходил за мной хвостом: проверил ленты в моей машине, хотя их с утра проверил оружейник, потом замки бомбодержателей, потом парашют. Кисть он берёг, тянул и отпускал пальцы в неполной перчатке, оставшейся с осени. Морозов щёлкал крышкой часов, открывал, закрывал, держал в горсти. Молодые, пришедшие последними, сидели тихо по углам и перенимали у старших единственное, чему тут можно научиться за зиму, — ждать, не теряя головы.

Кравцов приносил сводки, читал их вслух, без названий, как читал всю зиму: где наши продвинулись, где немец огрызается, без цифр и без мест, которые нам знать не полагалось. Кашлял с присвистом, прикрывал рот ладонью. Дуся носила кипяток в термосе и наливала всем по кружке, а мне всегда оставалась лишняя порция, будто по ошибке, и эта ошибка повторялась каждый раз.

К концу вторых суток Захаров поглядывал на меня чаще обычного. Он чуял, как чуют молодые, что с этим вылетом, которого всё нет, что-то не так, но спросить не решался, а я не объяснял. Объяснять было нечего, пока приказ не подтвердили.

Первый рапорт, написанный мной в январе, лежал у Кошкина в папке третий месяц без хода. Я знал это и знал, что новый разговор, если он будет, ляжет туда же. Бумага у него не пропадала и не двигалась; она просто лежала под рукой и ждала, когда понадобится. Решение у меня сложилось к концу первого дня. Я проговорил его про себя за эти двое суток столько раз, что слова стёрлись и стали простыми, как доклад о погоде: в этой постановке эскадрилью не поведу. Оставалось дождаться, подтвердят ли задачу в том же виде. Захарову и Гладкову я ничего не сказал. Незачем было грузить людей тем, что ещё не случилось.