Приват для Ректора, или Возраст имеет значение (СИ) - Лав Рика - Страница 80

Я делаю ещё шаг, и ещё, и ещё — целых четыре шага, прежде чем силы кончаются и меня подхватывают ремни подвески.

Дальше всё происходит как в тумане. Доктор Кавасаки помогает мне сделать ещё несколько шагов, но они даются с огромным трудом, каждый раз как маленькая битва. Я устаю так, что руки дрожат, но не сдаюсь, потому что вижу за стеклом маму.

Она обнимает папу, а папа подхватывает её на руки и кружит, смеясь, и по их лицам текут слёзы радости.

Я машу им рукой и улыбаюсь, хотя губы трясутся от усталости.

— Это только начало, Миша-сан, — шепчет доктор, когда меня наконец освобождают от экзоскелета и усаживают в коляску. Он поправляет очки, я замечаю, что руки у него чуть дрожат а глаза блестят — наверное, он тоже очень переживал. — Ты сделал первые шаги, но впереди ещё много работы. Если мы продолжим в том же темпе, через полгода ты сможешь ходить с этим роботом без подвески. А потом — кто знает? — возможно, и с лёгкой домашней моделью, которую мы сможем сделать для вас для завершения курса дома.

Позже, когда меня отвозят в комнату отдыха, а мама остаётся за стеклом, чтобы задать медсестре какие-то свои вопросы, папа подходит к стойке администратора вместе с доктором Кавасаки.

Я сижу в коляске неподалёку и слышу обрывки их разговора. Доктор протягивает папе планшет с цифрами и говорит на английском с переводом:

— Это счёт за второй этап. Вступительный диагностический пакет, курс реабилитации с HAL на три недели, сопровождение переводчика, проживание в гостевом доме вы уже оплатили. Теперь мы переходим основному курса. Тут подробный рассчет. Итого за второй этап двенадцать миллионов пятьдесят тысяч иен, включая текущие расходы. В рублях, по сегодняшнему курсу, это примерно семь миллионов девятьсот тысяч.

Я не очень понимаю, что такое «миллионы» и «иены», но пара спокойно берёт планшет, просматривает счёт.

— Благодарю вас, профессор, — говорит он. — Мы продолжим курс, как и планировали. И, если можно, подготовьте счёт на облегчённую модель HAL для домашнего использования на период реабилитации.

Позже, когда мы выходим из клиники и катим по дорожке, обсаженной цветущими деревьями, ведь здесь, в Японии, сейчас лето, и всё вокруг зелёное и яркое, я дёргаю папу за руку.

— Пап, — серьезно говорю я, — а это очень дорого? Ну, то, что сказал доктор?

Папа останавливается, обходит коляску и присаживается передо мной на корточки. Он берёт мою руку в свои большие ладони и смотрит мне в глаза.

— Сынок, — он улыбается, и морщинки в уголках его глаз делаются глубже, — это пустяки по сравнению с тем, что ты сможешь так ходить. Ты только маме не говори, что я так сказал, а то она опять будет волноваться. Ты же знаешь, какая она.

— Знаю, — я киваю и прижимаю палец к губам. — Это будет наш мужской секрет. А когда я вырасту, я сам открою такую компанию, и тогда мама не будет волноваться!

Папа смеётся, и я смеюсь вместе с ним, и мама, которая идёт чуть позади, догоняет нас и обнимает обоих, подозрительно спрашивая, о чем мы секретничаем.

Но пара притягивает её ближе в объятия, и мы стоим так, посреди цветущей аллеи, втроём, а даже вчетвером, и я чувствую себя самым счастливым мальчиком на свете!

Вечером, когда мы возвращаемся в гостевой дом и мама укладывает меня спать, я долго лежу без сна, глядя в окно.

Небо здесь, в Японии, кажется ближе, чем дома, звёзды висят прямо над крышей, крупные и яркие.

Я думаю обо всём, что случилось за эти три года: о других клиниках, где мне тоже нравилось, но не так, как здесь, об операциях, которые я перенёс и после которых улыбался, о папе, который обещает всегда быть мне опорой.

Я думаю о маме, которая теперь учится на юриста и ходит в тот же университет, где папа работает ректором, и они даже скрывают, что женаты, потому что мама ворчит. Но я-то знаю, что они иногда целуются в папином кабинете.

Я протягиваю руку к окну, к звёздам, и на мгновение мне мерещится, что от моей ладони тянется тонкая алая нить.

Она уходит вверх, сквозь стекло, в ночное небо, и там, среди созвездий, соединяется с кем-то невидимым, но очень родным. Нить пульсирует теплом, как живая, и я чувствую, как она натягивается, словно кто-то на другом конце тоже держит её.

Перед глазами всё плывёт, и я больше не в своей комнате.

Я стою — стою на ногах, без всякого экзоскелета! — посреди бескрайней ледяной равнины, уходящей за горизонт. Небо здесь чужое, сиреневое с зеленоватыми разводами, а под ногами хрустит не снег, а что-то похожее на осколки стекла.

Я оглядываюсь и вижу... её...

Девочку, младше меня, может быть, лет пяти или шести, с длинными розоватыми волосами, которые треплет ледяной ветер вместе с косичками и бусинами.

Её глаза, огромные и голубые, напоминают мамины, но в них свет далёких звёзд. Она стоит, кутаясь в серебристую накидку, и прижимает к груди плюшевую игрушку, дракончика с потёртым крылом и одним целым, а другим зашитым глазом.

И от её ладони тоже тянется алая нить, я вижу, как она переплетается с моей, свиваясь в один сияющий узел где-то в пространстве между нами.

— Аниира… — шепчу я, сам не зная, откуда взялось это слово.

Оно срывается с губ само, будто я всегда его знал.

Девочка вздрагивает и оборачивается. Наши взгляды встречаются, всего на долю секунды, и в её глазах мелькает испуг.

Она отступает на шаг, прижимая дракончика крепче, и её ноги оставляют следы на ледяной корке.

Я хочу окликнуть её снова, хочу сказать, что не причиню ей зла, но голос пропадает, а фигурка девочки тает в морозной дымке, уходя всё дальше, пока не остаётся лишь алая нить, связывающая нас сквозь невозможные расстояния.

Видение расплывается, и я снова в своей кровати, смотрю в потолок и сжимаю в ладони край одеяла. Сердце колотится, но мне не страшно.

Мне... радостно.

Я знаю: где-то там, за миллионы световых лет отсюда, есть кто-то, связанный со мной этой нитью.

Может быть, это та самая девочка с розовыми волосами, а может — взрослый человек, которым я когда-нибудь стану, и который обязательно найдёт её снова.

Нить никогда не рвётся, так сказал папа маме, и я верю ему.

Я прижимаю к себе плюшевого динозавра и закрываю глаза. Завтра снова будут шаги, трудные и важные, но теперь у меня есть ещё одна причина быть сильным.

Я должен научиться ходить!

Чтобы однажды, когда эта нить приведёт меня к той, кто держит её с другого конца, я смог подойти к ней сам.

По ледяной равнине, по жёлтой траве, по звёздной пыли — не важно.

Главное — прийти к ней.

Но это будет потом. А пока я просто мальчик. Я зевают закрываю глаза.

Сладких снов, мамочка.

Сладких снов, папочка.

Я люблю вас... и счастлив, что вы мои родители...