Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 31

Впрочем, она и так меня под монастырь подведет.

Лиза наконец — то просыпается, поднимает на меня взгляд с поволокой. Смотрит долго, внимательно, не моргая. Красивая, зараза. Таких специально производят на секретных заводах, чтобы мужикам мозги плавить. Оружие массового поражения, а не баба.

— Доброе, — судорожно сглатывает она, и я четко ощущаю, как лихорадочно вибрирует ее грудь, плотно прижатая к моей, — утро, — заканчивает с придыханием.

Коварно, как положить гору шоколада перед носом и сказать: «Не трогай, это на Новый год». Рыжая замирает, а я так голоден, что готов нарушить закон.

А — а — ай, к черту все!

Крепче стянув в хвост ее непослушные локоны, я впиваюсь в приоткрытые губы животным поцелуем. Сломав легкое сопротивление, толкаюсь языком. Жадно и глубоко, так чтобы она вздохнуть не могла, не то что пререкаться. Лиза испуганно стонет мне в рот, а я свободной рукой ныряю под одеяло.

Сгорел сарай, гори и хата! Ради такого можно и отсидеть.

— М — р — р — р — р, — рычит она и дергает коленом, внезапно взбрыкнув, как необъезженная лошадь.

Инстинкт самосохранения покидает меня. Не прекращая терзать ее губы своими, я перекатываюсь на бок, чтобы быть к ней ещё ближе. Лицом к лицу. Телом к телу. Вплотную. Отбрасываю одеяло в сторону, перехватываю ее ногу и, пока не лягнула, закидываю себе на бедро. Не ослабляя объятий, впечатываюсь пахом в низ ее живота.

Лиза растерянно замирает, а я пользуюсь моментом, задирая сорочку. Накрываю широкой лапой округлую ягодицу, поглаживаю, грубовато сминаю, врезаюсь пальцами — и получаю эстетическое удовольствие от идеальных форм.

— Хороша — а — а — а, — хриплю ей в шею, целую взасос и слышу, как под губами бьется пульс.

Меня кроет похлеще, чем от настойки, а Лиза тихо шипит и царапается, как угодившая в капкан рысь. Я полностью подминаю ее под себя, уложив на спину и нависнув сверху. При всем желании ей никуда не деться — остается смириться с бабской участью, что она и делает. Утопает в подушках и пышной копне своих волос, вцепившись в мои плечи, пока я продолжаю душить ее поцелуями.

— Тихон, — с трудом вставляет слово, и оно сразу же превращается в звучное причмокивание. — У вас звенит.

— Не то слово, — обреченно рокочу, снова набрасываясь на нее. Я ненасытно съедаю все звуки, которые она издает. Игнорирую ее возмущение.

Болтливое создание!

— Тих — хон, телефон, — не унимается она.

— Что? — на миг отрываюсь от неё, пытаясь состыковаться с реальностью. Но все спутники в голове теряют сигнал.

— Вас вызывают, — шумно дышит Лиза, наверное, с облегчением. Избавиться от меня спешит, а я не хочу ее отпускать.

— Да и хрен с ним, перезвоню.

Все становится неважным, когда я наклоняюсь к ней и ловлю губами ее дыхание с привкусом клюквы с медом. Вот это я понимаю — президентский десерт. Царский.

Она ерзает подо мной, протягивает руку. Из ниоткуда достает мой телефон, как фокусник кролика из шляпы, и тычет мне в нос прежде, чем я опять ее поцелую. На порыве хочу забрать его и выбросить, но цепляюсь взглядом за дисплей.

«Алексей Дикарев. Министр здравоохранения».

Официально, сухо и по факту. Другого этот человек не заслуживает. Карьера для него выше семьи, поэтому не отец, а министр, у которого одна функция — портить мне жизнь. Но если у него есть хоть какие — то зацепки, я готов потерпеть.

— Важное? — с милым любопытством уточняет Лиза, заглядывая в телефон.

— Личное, — рявкаю чересчур жестко и выхватываю у неё трубку, прежде чем она увидит имя контакта.

Мое прошлое — это табу. Вырванная страница. Я беспризорник.

Для всех мы однофамильцы. Нет у Дикарева сына! Но этот старик обладает ресурсом, чтобы найти моего единственного ребёнка, поэтому я отпускаю хмурую, обиженную Лизу, нехотя выбираюсь из постели, которая начала мне нравиться, и, скрипнув зубами, пишу сообщение, чтобы договориться о встрече.

— Я первый в душ. Мне нужнее, — неудовлетворенно бросаю на ходу, не оглядываясь на женщину, которую всё ещё хочу, но боюсь опять сорваться.

— Чурбан бесчувственный, — чуть слышно летит мне в спину.

Спорное утверждение, но опровергать его не буду. Запираюсь на щеколду в ванной, чтобы остыть. Некоторое время стою под холодным душем, пока не отпустит.

Возвращаюсь в комнату собранный во всех смыслах, натягиваю пиджак поверх свитера, чтобы выглядеть представительнее, и неосознанно ищу взглядом Лизу.

Кровать аккуратно заправлена, лепестки цветов с ночи подметены, а сама хозяюшка сидит за столиком у окна, подобрав под себя босые ноги, кутается в халат и пьет кофе. Напротив стоит вторая чашка, по всей видимости, для меня. Приятно, но заставляет почувствовать себя моральным уродом.

— Мне нужно отлучиться по делам. Из номера никуда не выходить, ждать меня. Поняла, Елизавета? — окликаю ее командным тоном. Она кивает, так и не повернувшись ко мне. Неотрывно смотрит в окно, будто ей там фильмы показывают. — Потеряешься или случится что — домой не возвращайся, — бросаю с иронией. Но ей не смешно.

— Меня сын в Магадане ждет — куда я денусь, — фыркает она, делая глоток эспрессо.

Обиженная женщина хуже чумы. И черт бы с ней, мне спешить надо, но я останавливаюсь на пороге.

Виноват, как ни крути. Не могу уйти просто так.

Ещё этот кофе для меня. Стоит, остывает, давит на совесть.

Хорошая всё — таки баба. Красивая, заботливая, хозяйственная.

Мечта любого нормального мужика.

Стыдно перед ней. По — настоящему стыдно. Одичал в тайге, но не очерствел.

— Лиза, я.… прошу прощения, — мямлю с непривычки, и она слегка поворачивает голову. — В сторону вильнуло, с кем не бывает. Я больше… не буду, — добавляю, как проштрафившийся пионер. Трындец, как глупо звучит.

Рыжая вскидывается с места, со звоном поставив свою чашку на блюдце. Простреливает меня гневным взглядом. Я вопросительно выгибаю бровь, искренне не понимая, что сказал не так. Она злится сильнее, обращаясь в фурию.

— Езжайте уже, Тихон, на все четыре стороны, — закатывает глаза, пролетая мимо меня. — Сыч таежный, — ругается и хлопает дверью перед моим носом.

— Елизавета!

Когда стучусь, она включает воду в душе на полную. Специально, чтобы меня не слышать.

Извинился, называется. Лучше бы молча уехал.

Глава 25

Пафосное серое здание департамента здравоохранения острыми шпилями упирается в хмурые тучи, как башня Саурона. Вместо всевидящего ока — чаша со змеей.

Несколько лет назад мой старик добился цели всей своей жизни, усадив упертый зад в кресло министра, и я бы искренне порадовался за него, если бы он не пытался втянуть в эту медицинскую мясорубку меня. После наших скандалов я не чувствую ничего, кроме отвращения и желания скорее свалить в Магадан.

Ленивые и надутые, как кастрированные коты, охранники на входе напрягаются при виде меня и скептически осматривают с ног до головы. Не нравлюсь? Я к вам не свататься приехал.

— Дикарев Тихон Алексеевич, — ворчу я с привычным пофигизмом, небрежно показывая паспорт. — Мне назначено.

Без труда прохожу фейс — контроль и всем становится плевать на дресс — код, стоит лишь назвать фамилию. Я много лет не пользовался связями, тем более отцовскими, и меня дико раздражает необходимость идти к нему на поклон. Но выбора нет. Сцепив зубы я широко шагаю по вычищенному до блеска московскому полу, скрипя подошвами сибирских ботинок. Я больше похож на стриженого бомжа, нуждающегося в социальных льготах, чем на сына важной шишки.

— Добро пожаловать, Тихон Алексеевич, проходите. Министр ожидает вас, — льется мне вслед елей, после которого охота пойти в баню — хорошенько пропариться и отмыться от липкой столичной атмосферы. Желательно вместе с Лизой. Но я вынужден блуждать по душным коридорам департамента.

В кабинет захожу без стука, чуть ли не открыв дверь с ноги, но Гендальф, сидящий за столом, даже бровью не ведет. Ни на секунду не отрываясь от бумаг и не поднимая глаз, он небрежным взмахом руки указывает мне на кресло напротив — и продолжает что — то быстро карябать на листке неразборчивым почерком.