Семейное положение: папа-дикарь (СИ) - Лесневская Вероника - Страница 35

— Снегом замело?

— М, что?

Получаю ещё одно письмо от Золотарева. Тяжело вздыхаю и аккуратно расстегиваю молнию на шикарном платье. Накрылся мой праздник медным тазом, а ведь я целый месяц к выходу в свет готовилась. Мне так обидно, что я готова надуть губы, упасть на пол и расплакаться, как маленькая девочка, у которой забрали веру в Деда Мороза. Однако мой «дед» продолжает присылать короткие приказы, и я сдаюсь.

— Хорошо, я приму роды. Выезжаю.

Час спустя я в полной медицинской экипировке вхожу в родильный зал. На акушерской кровати корчится от болей девчонка с потекшей тушью и покосившейся прической, царапает матрас наращенными ногтями, в перерывах между схватками угрожает персоналу и требует вколоть ей обезболивающее.

— Достаньте его скорее из меня! — выплевывает она с отвращением и ненавистью, и я дергаюсь от ее слов, как от пощечины.

За свою недолгую практику я встречала разных мамочек, но проклинающих своих детей — никогда. Что за кукушка эта генеральская дочь?

— Скорее? — выгибаю бровь, подходя к ней ближе, и бережно ощупываю живот.

Малыш ощутимо пинается мне в ладонь. Роженица шипит, как змея, а я замираю на секунду, прислушиваясь к невинной жизни внутри нее.

— Да — да, — кивает она.

— Можем сделать экстренное кесарево. Разрежем быстро во — от так, — веду пальцем поперек, от пупка к лобку. — И «достанем», — повторяю ее формулировку.

Она замирает, подбирается вся, насколько это возможно в ее положении, и смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется неподдельный страх. За ребёнка так не боится, как за состояние своего тела после родов.

— Вы ненормальная? Изуродовать меня хотите? — выдыхает в ужасе, неуклюже елозит по койке, пытаясь отползти от меня. Беспомощно озирается на медиков, которым только что нервы трепала. — Кто это такая? Вызовите мне нормального врача, иначе я все отцу — у — у — у, — воет от очередной схватки.

— Что вы делаете? — сдавленно шелестит позади. — Она же нас всех…

— Как зовут? — рявкаю громко, чтобы перебить ее стоны и шепотки коллег.

— Д — да — а — арина, — стучит зубами.

Фамилию по — прежнему скрывает, но в данный момент мне плевать на нее. Главное — помочь несчастной крохе появиться на свет.

— Слушай внимательно, Дарина. Нянчиться с тобой здесь никто не будет, тем более под бой курантов, — продолжаю напирать на горе — мамку, которая почему — то раздражает меня так сильно, будто моего малыша вынашивает. — Или слушаешься меня — и мы рожаем, или вставай и уходи. Выбирай, — указываю пальцем на дверь.

В родзале повисает полная тишина, в которой слышится лишь ее частое, неровное дыхание. Я мельком поглядываю на монитор КТГ, проверяю сердечко маленького человечка, который для меня важнее его неадекватной мамки.

— Р — р — р — р — р — ро — жаем, — заикается она. — Пожалуйста, сделайте так, чтобы все красиво было. Мне замуж скоро выходить.

— Почему же муж не присутствует? Он бы вас поддержал.

«И приструнил», — добавляю про себя, надеясь, что хотя бы он будет хорошим, любящим родителем.

— Так я не от него беременна, — выпаливает вдруг она и снова заходится в долгой схватке. — А — а — а — а, пожа — а — а — алуйста — а — а!

— Дыши! — командую строго, и она слушается. — Тужься!

Роды проходят стремительно, словно организм спешит избавиться от нежеланного плода, но «красиво» при всем желании не получается. Мальчишка — настоящий богатырь, поэтому разрывов не избежать, и на секунду мне становится жаль его хрупкую мать с узким тазом. Но ровно до того момента, как она снова открывает свой грязный рот:

— Нет, фу, не несите его мне! Он же слизкий весь и сморщенный, — вопит она, когда ей пытаются уложить малыша на грудь. — Не буду я его целовать! Вы в своем уме? Он меня испачкает, уберите!

Пацан орет что есть мочи, показывая силу характера. Он будто матом всех посылает, но резко умолкает, когда я беру его на руки. Незаметно касаюсь губами мокрой макушки вместо матери, замираю на миг и чувствую, как плавится сердце в груди. Не понимаю, почему именно этот младенец настолько очаровал меня. Может, дело в том, что его больше некому любить? Уставившись на меня мутным взглядом, он посасывает губу и забавно хмурит бровки.

— Ты чего такой серьёзный? — улыбаюсь ему, разглаживая мизинцем суровую складочку на лбу. — Одумается твоя мамка, у неё просто послеродовая депрессия, — говорю с ним, как со взрослым, но сама себе не верю. Малыш слушает внимательно, словно что — то понимает.

Я остаюсь на работе всю ночь.… Золотарев обрывает телефон, но я отправляю ему лишь сухое сообщение: «Задержусь. Празднуй сам». Он слушается и едет в ресторан, но я по наивности не подозреваю ничего предосудительного. Это же Игнат, он души во мне не чает! О его кобелиной натуре я узнаю гораздо позже — семь лет спустя, а пока…

Встречаю Новый год в детском отделении. За окном взметаются в небо фейерверки, озаряя ночное небо яркими огнями, а я каждый час заглядываю в кувез с новорожденным. Наутро я узнаю, что его мать перевезли в частную клинику на восстановление. Без него…

— Отказник, с полицией проблем не будет, все договорено. Не пытайтесь ничего узнать о его семье! Оформите задним числом как подкидыша от неизвестной бездомной. Пока праздники, по — тихому передадите его в дом малютки, — приказывает мне Богомолова. — Жду отчет, как все будет готово. Ни одна живая душа не должна узнать, откуда этот ребёнок и где он теперь…

С ума сойти! Малыша хотят стереть из жизни и забыть, словно его никогда не существовало.

Что ж, я в этом помогу...

— Никто не узнает, — произношу со злостью и решимостью, мысленно проклиная родителей этого чудесного, но не по возрасту серьёзного младенца.

Не замечаю, как вновь склоняюсь над кувезом, откуда без перерыва доносится детский плач. Мальчик чувствует, что его бросили и мама не вернется, поэтому протестует как умеет — криком. Однако затихает, как по команде, увидев меня.

Улыбнувшись, я смахиваю слёзы со щек, поднимаю ребёнка на руки и прижимаю к груди. Кормлю смесью из бутылочки, покачиваю его, пока не уснет, сладко причмокивая губами. Я не могу налюбоваться им и отпускать не спешу. Не представляю, как он останется совсем один, никому не нужный. Решение приходит спонтанно, продиктованное внезапно вспыхнувшим материнским инстинктом.

— Я тебя не брошу, сынок. И никому никогда не отдам.

Глава 28

Наши дни

Лиза

— Мама вернулась, — звонкий голос сына вырывает меня из воспоминаний. И тут же скатывается в заговорщический шепот. — Прячь мандарины и конфеты, пап Леший, мне столько нельзя! А я ее пока отвлеку.

Никитка соскакивает с рук Тихона, бежит ко мне, по пути засовывая обертку в карман и стирая с лица шоколад. Только сейчас замечаю под елкой раскуроченный новогодний подарок, который не дожил до боя курантов меньше недели. Дикарев замирает истуканом, заслоняя своим мощным телом место преступления, и хмурится, из доброго Деда Мороза превращаясь в большого зеленого Гринча. Даже Снежок прекращает лаять, ложится и прикрывает морду лапами, как проштрафившийся щенок.

Внезапно воцарившаяся тишина давит. Такое ощущение, что в этом доме я — гроза всех мужчин. Злобная мать семейства и жена — бензопила по совместительству.

Никто не понимает, что я просто… боюсь.

Мне пора прекратить накручивать себя. Если бы Тихон был родным отцом Никитки, то давно бы отсудил его — и никто бы ему не помешал. Он тянется к мальчишке лишь потому, что тоскует в одиночестве. Никаких подводный камней — Дикарев слишком прямолинейный, чтобы плести интриги. Да и не мог он повестись на такую пустышку, как генеральская дочка, и точно не бросил бы ее беременной.

Он другой… Грубоватый, нелюдимый и мрачный, но при этом заботливый добрый мужик.

Ходячая крепость.

Не вздумай влюбляться в Лешего, Лиза! Это безответно. И опасно.

От Золотарева я до сих пор не могу отделаться. Он не дает развод, тянет время, делит сына через суд, как будто имеет к нему какое — то отношение, и если бы не Тихон с его тайгой, то где бы мы спрятались?