Искусство в крови: новое дело Шерлока Холмса - Макбёрд Бонни - Страница 16

Сердце у меня лежало к музыке, и я надеялась стать певицей, – с улыбкой рассказывала она. – Однажды меня пригласили спеть на одном из soirées[49] небольшой группы писателей, которая называлась Les Hydropathes[50]. С тех пор я стала петь в нескольких кабаре, продолжая работать моделью художника.

Так постепенно мы узнали, что однажды вечером, в одном из этих маленьких кабаре, мадемуазель Ла Виктуар заметил лорд Пеллингем. Красивый граф кутил по всей Европе инкогнито, маскируя свой алкогольный вояж под поездку за произведениями искусства и скрывая его ото всех, в том числе и от коллег по Палате лордов и членов своей семьи.

Я не стал высказывать вслух мысль, что молодая певица, пожалуй, была самым значительным из его «приобретений».

После ее выступления на сцене у них с графом, которого она знала как «графа Уилфорда», случилась непродолжительная связь, продлившаяся три безумно счастливых дня и ночи, проведенных в «Гранд-отеле дю Лувр». Там он пил вино, обедал и ухаживал за юной девушкой таким образом, который, казалось, предопределял их светлое будущее.

Молоденькая певица пребывала на седьмом небе от счастья. Она считала, что ее развлекает один из королевских отпрысков, но на третье утро, когда «граф Уилфорд» отсыпался после бурной ночи с шампанским, в их номер доставили на серебряном подносе послание.

Ее любовник спал, и, охваченная любопытством, она открыла письмо. В срочном деловом сообщении говорилось о кризисе, который переживало одно из крупнейших владений джентльмена – шелковая фабрика рядом с его фамильным поместьем в Ланкашире. В письме подробно описывались некоторые волнения среди рабочих и серьезные финансовые проблемы. Но это было еще не все. Также оно раскрыло подробности его личной жизни, заставившие ее буквально замереть на месте.

«Граф Уилфорд» действительно был пэром, но звали его «лорд Пеллингем», урожденный Гарольд Бошамп-Кей, коллекционер произведений искусства, важная фигура в Палате Лордов, и, что самое шокирующее… женатый.

Его американская жена Аннабель заболела, и его просили как можно скорее вернуться домой, в Ланкашир.

Прочитав письмо, девушка поняла, что возлагала ложные надежды на женатого мужчину, к тому же известного, аккуратно положила письмо в конверт, тихо собрала свои вещи и исчезла в предрассветном тумане Парижа.

Четыре дня она бродила по Монмартру, опустошенная этим обманом, и злилась на себя, поскольку оставила должность певицы в кабаре, лелея классическую и печально-романтическую надежду почти каждой бедной красивой молодой женщины по всему миру – что ее спасет особа королевских кровей и перенесет в совершенно иную уготованную ей судьбой жизнь. Такую довольно наивную мечту в восемнадцать лет можно понять и простить.

В последующие дни она ничего не слышала о Пеллингеме и старалась выбросить его из головы.

Ее взяли в другое кабаре, и таланты и ошеломляющая красота вернули ее в центр внимания. Однако через месяц она поняла, что беременна, но скрыла этот факт, создав моду на радужные струящиеся шелковые шарфы, которые скрыли ее ставшие пышными формы. Именно в это время она получила прозвище «la Déesse des Mille Couleurs», или «Богиня тысячи цветов». С тех пор такие шарфы стали ее визитной карточкой.

Узнав о беременности, мадемуазель Ла Виктуар написала лорду Пеллингему, но ответа не получила. Она написала второй и третий раз с тем же результатом. Девять месяцев спустя, на Монмартре, в доме своей подруги, она родила мальчика, которого назвала Эмилем. Роды прошли нелегко, но малыш рос здоровым, красивым и хорошо развивался.

В этот момент, Холмс, терпеливо слушавший ее историю, с живым интересом подался вперед.

– Как именно происходила передача Эмиля графу? – спросил он.

– Через две недели после рождения Эмиля ко мне пришел человек по имени Померой, – ответила леди, и ее взгляд застыл от нахлынувших воспоминаний.

– Опишите его.

– Смуглый и, как бы это сказать… коренастый. Англичанин с французскими корнями, он говорил со мной по-французски. Он представился доверенным лицом лорда Пеллингема и сказал, что хочет сделать мне предложение. Ах, я так сожалею…

– Опишите предложение дословно.

– Лорд Пеллингем согласился усыновить Эмиля и воспитывать его в поместье как своего сына, вместе со своей женой-американкой Аннабель. У нашего сына было бы все, что можно пожелать, а после смерти лорда Пеллингема он унаследовал бы поместье. Но были определенные условия.

– Естественно. Какие?

– Мне нельзя никому рассказывать об этой сделке. Я должна была сделать вид, что новорожденный умер, и подписать бумагу, юридический документ. Денег мне не заплатят, но лорд Пеллингем, благодаря своим связям в Париже, откроет для меня двери на самые престижные сцены, чтобы я могла петь и выступать по всей Европе.

– И он сдержал свое обещание?

– Мне нравится думать, что в этом не было необходимости.

– Разумеется, не было; ваш талант не подлежит сомнению, – заметил я.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла, и она продолжила рассказ. Как она ранее упоминала, ей разрешали видеться с Эмилем один раз в год, на Рождество, в Лондоне, на очень специфических и неизменных условиях.

Холмс потребовал от нее подробностей.

Каждый год эта рождественская встреча проходила в чайной комнате отеля «Браунс», и, когда я слушал, как она описывает свой прискорбно короткий час, проведенный с ребенком, из года в год, на протяжении многих лет, у меня разрывалось сердце. Ее представили только как друга семьи. Каждый год она дарила мальчику небольшой подарок, обычно красивую, дорогую игрушку ручной работы: в один год – игрушечный театр, а позже резную деревянную лошадку, которая очаровала малыша и стала его любимой игрушкой.

Казалось, Эмиль проявлял теплые чувства к родной матери и ее подаркам, и она поклялась, что между ними существует связь, хотя и невысказанная. В соответствии с договоренностью мальчику нельзя было рассказывать об их настоящем родстве.

Холмс слушал ее рассказ, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Теперь он открыл глаза и с любопытством посмотрел на мадемуазель Ла Виктуар.

– Вы кажетесь умной. Что побудило вас доверить сына человеку, который так жестоко обманул вас? – поинтересовался он.

– Инстинкт, – чуть помедлив, ответила мадемуазель Ла Виктуар. – Я чувствовала… не знаю почему… так будет лучше для Эмиля. И поначалу, конечно, так и казалось. Эмиль рос счастливым ребенком…

– Почему в прошедшем времени?

– Я… не знаю.

– В прошлое Рождество в поведении ребенка не было и намека на беспокойство? Все что угодно, что могло бы насторожить? – спросил Холмс.

– Нет, – озадаченно ответила мадемуазель Ла Виктуар.

– Подумайте! Может, мальчик стал замкнутым, мрачным? Или его поведение изменилось как-то по-другому?

– Я не заметила ничего плохого. За исключением… того, что, уходя, он оглянулся на меня. И в его глазах я увидела слезы. Никогда раньше слез не было.

Холмс резко выдохнул.

– И, тем не менее, вы ничего не предприняли?

Ее глаза тоже заблестели.

– Я подумала, что, возможно, он скучал по мне.

Холмс ничего не сказал, но я чуть ли не физически чувствовал, как в его голове вращаются шестеренки. Он отвернулся и теперь смотрел в окно. Природа южной Англии проносилась мимо нас, слившись в одно ледяное бело-голубое пятно. Снег превратился в снег с дождем, и даже в нашем отапливаемом купе от окон тянуло холодом.

Видок проснулся и ненадолго вышел из купе. Холмс немедленно воспользовался моментом и, наклонившись вперед, заговорил тихим, серьезным тоном.

– И последнее, чисто в качестве предположения. Вы продолжаете верить, что ваш сын жив?

– Даже не сомневаюсь, – без колебаний ответила она. – Уверена в этом так же, как и в данном вами слове, мистер Холмс. – Она помолчала. – Понимаю, вы считаете, что я совершила ужасную ошибку. Но мне не найти Эмиля одной. Мне нужна ваша помощь, мистер Холмс.