Вызов (СИ) - Видум Инди - Страница 58

— Слыхали? Старший сын великого князя пропал.

И могу поклясться, смотрел он в этот момент на меня. Я прямо физически ощущал его темное липкое внимание, поднимающее мне соответствующий навык. Теперь можно было сказать определенно, что Надежкин — не случайный человек и что он не зря казался мне подозрительным. Хороший человек Скверну не возьмет.

— Ерунду говоришь, — даже не повернул к нему голову Загребельный. — Императорских родственников хорошо охраняют.

— Об этом уже даже в газетах написали, — не согласился Надежкин.

— В газетах? — сымитировал я удивление. — Ого. И как давно пропал?

— Вчера еще. Обнаружили к вечеру. В утренних газетах уже было.

Надежкин продолжал на меня пялиться, не отводя взгляда от лица, как будто у меня на лбу шла бегущая строка и если он отвлечется, то пропустит что-нибудь важное. Мне же захотелось спросить, откуда у него утренние газеты, если он пришел к первому занятию без них.

— Какая чушь! Этим журналистам только написать бы что-нибудь скандальное, — неодобрительно сказал Загребельный. — Человек уехал по своим делам, а эти писаки уже накатали статью о пропаже.

— Было известно, куда он уехал, — возразил Надежкин, проявляя завидную осведомленность. — К своему человеку. И тот тоже пропал.

— Да уехали они оба по делам, — сказал один из молчащих до сих пор одногруппников. — Герман прав: этим писакам лишь бы раздуть скандал на пустом месте и продать газет побольше.

— Поместье, куда он ездил, оказалось сожженным дотла. Говорят о магическом происхождении источника огня.

— Сам Николай Федорович и сжег. За ним такое водится, — скучающе сказал Загребельный. — Александр, тебе делать нечего, как сплетни собирать?

— Это не сплетни, — возмутился он. — Об этом в газетах писали.

— А то в газетах сплетен не пишут? — парировал Загребельный. — Нечего читать желтушную прессу. Для мозгов вредно. Впрочем, они у тебя отравлены Скверной, так что простительно.

— Скверна не отравляет, — набычился он. — Церковь…

— Не одобряет, — закончил за него Загребельный. — Нет, гонений нет, но церковь официально не одобряет принятие Скверны.

— Потому что она дает слишком много возможностей.

— Потому что источник Скверны давит на мозги и вызывает безумие.

— На высоких уровнях и если нет контролирующего навыка.

— На низких тоже — и ты явный этому пример.

Надежкин сжал кулаки и шагнул к Загребельному, собираясь не то вызвать того на дуэль, не то просто дать в морду, как положено у не столь благородных особ. Выглядел Надежкин для этого достаточно взбешенным. От кажущейся доброжелательности не осталось и следа: лицо было перекошено от дикой злобы настолько, что остальные двое в нашей подгруппе от него отшатнулись. Хотя злоба была направлена не на них, а на Загребельного и меня. Делилась практически поровну, хотя я его не оскорблял, в отличие от Загребельного. Я вообще ничего не говорил.

— А ну-ка, прекратили! — рявкнул вошедший преподаватель, Афанасий Никитич Обручев. — Что здесь происходит?

— Студент Надежкин распространяет сплетни, — холодно пояснил Загребельный. — И остро реагирует, когда ему на это указывают.

— Надежкин, что же вы так? Распространение сплетен недостойно артефактора.

— Это не сплетни. О пропаже старшего сына великого князя писали в газетах.

— О предполагаемой пропаже. Ничем не подтвержденной. Николай Федорович мог уехать по делам, никому ничего не сказав. Он персона не того уровня, чтобы отчитываться.

— Особенно перед всякими мелкими лавочниками, — дополнил Загребельный, продолжая сохранять на лице полнейшую индифферентность.

— Господин Загребельный, попрошу воздержаться от оскорблений товарищей, — возмущенно высказал преподаватель.

— Носитель Скверны для меня не товарищ, — неожиданно заявил Загребельный. — Не уверен, что его можно вообще считать человеком.

— Господин Загребельный, это уже перебор. Этак вы договоритесь до того, что и магов не стоит считать людьми, потому что у людей никаких источников быть не должно.

— Но ведь это так и есть, Афанасий Никитич, — возразил почти успокоившийся Надежкин. — Конечно, маги стоят выше обычных людей, а те, кто имеет два источника — еще выше, потому что у них больше возможностей, больше умений, больше силы, больше энергии. Мы — высшие существа. Мы стоим и над обычными людьми, и над магами.

— Вы стоите куда ниже даже обычных людей, — не удержался Загребельный. — Потому что Скверна поражает не только тело и душу, но и магию. Она отравляет своего носителя.

— Откуда ты взял эту чушь?

— Ты мне не ровня, изволь обращаться на «вы», я не давал дозволения на панибратство. Мой брат проводил исследование по Скверне.

— И где сейчас твой брат? — насмешливо спросил Надежкин. — Где его доказательства?

Мне вспомнился Верховцев, собиравший информацию по Скверне и пропавший, а теперь выясняется, что и Загребельный, медальон которого я нашел в логове Черного Солнца, тоже занимался изучениями того же.

— То есть ты утверждаешь, что носители Скверны убивают тех, кто находит доказательства вредности этого пути развития? — спросил я, в то время как Загребельный молчал, став совершенно белым.

Надежкин явно растерялся.

— Когда это я такое говорил?

— Только что. Ты с уверенностью утверждал, что брат Германа не сможет представить доказательства.

— Потому что их нет, — вывернулся Надежкин. — А что там с его братом — откуда мне знать? Я о Загребельных вообще раньше не слышал. Но уверен, что у них никаких доказательств нет. Только пустое сотрясение воздуха от тех, кому не повезло не получить второй источник.

— Я понял, почему Надежкин уверен, что его мозги не пострадают, — сказал Загребельный. — Потому что не может пострадать то, чего нет.

Он старательно продолжал казаться невозмутимым, но я видел, что ему это тяжело дается: и лицо продолжало оставаться белым, и видимая мне рука сжималась в кулак. Похоже, не одному Надежкину хотелось устроить мордобой в стенах альма-матер.

— Прекратите! — стукнул ладонью по столу Обручев. — Не место и не время заниматься подобными диспутами. Недостойно студентов нашего университета оскорблять однокашников.

— Где вы увидели оскорбление, Афанасий Никитич? — спросил Загребельный.

— От вас, господин Загребельный, я такого не ожидал. Вы производили впечатление человека, получившего хорошее образование и стоящего выше мелких дрязг.

— Надежкин оскорбил его брата, — напомнил я. — Сложно оставаться невозмутимым, когда задевают твою семью, Афанасий Никитич.

— Да никого я не оскорблял. Не пытался даже, — запротестовал Надежкин.

— Случайно повезло? — подсказал я.

— Вот именно, — вляпался он в ловушку обеими ногами. — Случайно повезло… — сообразил, что ляпнул что-то не то, и быстро поправился: — Тьфу-ты, Петр, скажешь же такое. Не повезло, не хотел. Я всего-навсего переживал за жизнь и здоровье одного из членов императорского семейства.

— Думаю, он прекрасно обойдется без ваших переживаний, господин Надежкин, — заявил Обручев. — Перейдем наконец к теме нашего занятия.

— И всё же… — начал было Надежкин.

— Для «и всё же» существует дискуссионный клуб, — отрезал преподаватель и сразу перешел к делу: — Разбирайте принесенные материалы, займемся наконец тем, за что вы платили деньги при поступлении. А это отнюдь не пустая болтовня.

Надежкин продолжил бросать злые взгляды, деля их между мной и Загребельным, но молчал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорит Обручев. А потом уже и взгляды перестал бросать, полностью отдавшись работе — в одном он точно не врал: артефакторика была ему интересна. Но только ли артефакторика?

Ушел он сразу после занятия, не задержавшись и не пытаясь поднять вопрос об исчезновении княжича. И, похоже, не потому, что этот вопрос считал разрешенным, а потому, что боялся сорваться. Занятия любимым делом привели его в чувство, и он понял, что может себя выдать, если не остановится. И ладно бы себя — он мог выдать тайны организации, к которой — в этом я был абсолютно уверен — относился. Знал он намного больше, чем человек, получивший Скверну случайно. Даже если это было так, в дальнейшем на него вышли, и теперь он был среди тех, кто считал меня врагом.