Шайтан Иван 12 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 3

— Пить… — наконец смог прошептать я, и в этом одном слове была вся моя воля, собранная по крупицам.

Аслан осторожно поднёс к моим губам чашу с водой. Жидкость показалась ледяной, но едва коснулась языка, как обожгла — живая, долгожданная.

— Живой, камандэр! — голос Аслана звучал приглушённо, словно сквозь вату. — Тэперь харашо будет. Пэрэвязка дэлать будэм.

Особой боли при перевязке я не чувствовал — только глухое, давящее напряжение. Но стоило ему чуть приподнять меня или сместить, как грудь пронзали вспышки ослепительной боли, и перед глазами рассыпались белые искры.

— Видимо, перелом в области грудины, — мысленно поставил я себе диагноз. Голос не слушался, говорить вслух не было сил. Сделать глубокий вздох не получалось — словно грудь сдавило железным обручем. Общая слабость была такой, что я едва мог пошевелить пальцами.

— Не торопись, Иван.

Рядом тяжело опустился хаджи Расул. Я даже не заметил, когда он подошёл, — словно соткался из полумрака. Старец смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, и в глазах его мерцало что-то древнее, нездешнее.

— Аслан, положи свои ладони на рану. Не прижимай сильно.

Когда Аслан выполнил его приказ, хаджи Расул накрыл его руки своими и закрыл глаза. На миг мне показалось, что в комнате стало тише, чем обычно, — даже огонь в очаге перестал потрескивать, словно время замерло.

— Не шевелись, — прошептал старец, но голос его звучал не снаружи, а где-то внутри меня.

И тогда появилось тепло.

Сначала робкое, едва уловимое — оно пробиралось сквозь боль, струилось по груди, растекалось под ладонями живительным током. Я чувствовал, как что-то чужое, но невероятно мудрое входит в меня, успокаивая боль в ране, стягивая сломанное, заживляя. Тьма за веками стала густеть, но в этой тьме мне почудились смутные очертания — чьи-то тени, тихие голоса, то ли молитва, то ли древнее заклинание, что шептали века.

Тепло разлилось по всему телу, стало тяжело, сладко, нестерпимо хорошо. Боль отступила куда-то далеко, став просто воспоминанием. Я хотел вздохнуть полной грудью, но вместо этого провалился в бездонную, чёрную тишину, даже не почувствовав, как голова упала на подушку.

Аслан смотрел на старца со страхом, в котором смешались благоговение и трепет. Он вдруг почувствовал, как тело наливается слабостью, а голова начинает кружиться. Словно что-то незримое перетекало из него в раненого командира.

Старец убрал руки и тяжело вздохнул. На миг Аслану показалось, что хаджи Расул ещё больше постарел — лицо его осунулось, под глазами залегла глубокая тень.

— Аслан, — голос старца звучал тихо, но в нём слышалась непререкаемая сила, — ты должен хорошо кушать и спать. Тебя будут кормить три раза. Не думай ни о чём.

Старец помолчал, словно прислушиваясь к чему-то, невидимому для других, и на его лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка.

— Всё будет хорошо. Иван пошёл на поправку. Он сильный, мы немного поможем. Через несколько дней ему станет лучше.

Он посмотрел на Аслана долгим, пронизывающим взглядом — тем самым взглядом, от которого, казалось, нельзя было ничего скрыть.

— Ты же хочешь, чтобы он быстрее поправился?

— Да, уважаемый, — выдохнул Аслан, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь странным, почти незнакомым спокойствием. — Очень хочу.

Аслан вышел во двор и, заметив Заурбека, направился к нему. В голове ещё гудело от недавней слабости, но на свежем воздухе дышать стало легче.

— Заурбек, вот, возьми, — сказал он, протягивая золотую монету.

Заурбек взглянул на лиру, но не спешил брать.

— Зачем это?

— Хаджи Расул сказал, что мне и командиру нужно хорошо кушать. Купи хороших продуктов, — Аслан настойчиво держал руку, не собираясь убирать её.

— Аслан, мы и без твоих денег прокормим вас, — твёрдо, но мягко ответил Заурбек. В его голосе прозвучала лёгкая обида — словно ему предложили заплатить за долг, который он считал своей честью.

— Я прошу тебя закупить хороших продуктов. Возьми деньги, Заурбек, — Аслан шагнул ближе и почти силой вложил монету в ладонь горца. — Неизвестно, сколько мы пробудем у вас.

Он не добавил, что не привык быть в тягость, что каждое подаяние — даже от чистого сердца — тяготило его, особенно теперь, когда он чувствовал себя беспомощным. Заурбек, кажется, понял это без слов.

Заурбек сжал монету в кулаке, глядя на Аслана долгим, внимательным взглядом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Сделаем так, как ты просишь. Но запомни: в нашем доме гости не платят за хлеб. Это твой подарок нам, а не плата. Договорились?

Аслан, чувствуя, как внутри отпускает невидимая пружина, коротко кивнул.

— Договорились.

Я уже находился в ауле восемь дней. Хаджи Расул ещё дважды проводил с Асланом эти… даже не знаю, как назвать подобную процедуру. Не волшебство — скорее что-то на грани экстрасенсорики. Хотя чему удивляться? Перенеслось же моё сознание в Петра, а тут такое, казалось бы, простое врачевание. Так или иначе, острая боль ушла, перейдя в тупую, вполне терпимую.

Вечером дверь распахнулась, и в комнату вошёл Савва в сопровождении Заурбека. Он настороженно окинул взглядом помещение — человека, который привык входить первым и оценивать обстановку. Увидев меня, лежащего у очага, Савва на миг замер, и из его груди вырвался едва слышный выдох — такой глубокий, словно он всё это время не дышал.

— Здравия, командир, — сказал он, и тут же, спохватившись, повернулся к хаджи Расулу: — Здорово вечеряли, уважаемый!

— Хвала Аллаху, пречист Он и возвышен, — спокойно ответил старец.

Савва перевёл взгляд на меня, и я увидел, как напряжение сползает с его лица, уступая место той самой смеси облегчения и усталой радости, которая бывает у людей, долгое время находившихся в напряжении.

— Ну и напугал же ты нас, командир, — выдохнул он, осторожно присаживаясь рядом. — Жив, чертяка! — Он с короткой, почти братской лаской потрепал Аслана за плечо.

— Много вас приехало? — спросил я.

— Полусотня второго батальона, батальонная разведка, ну и твоё сопровождение. Тут, недалече от дома, лагерем встали. — Савва помолчал, и в его голосе вдруг прорезалась знакомая мне досада: — Веселов чуть было всем батальоном на аул не пошёл. Еле с Хайбулой отговорили. Так и норовил сам сюда вломиться. Сам понимаешь — Ерёма, когда за своё переживает, с ним каши не сваришь.

Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой — слишком свежи были пережитые часы ожидания.

Савва перевёл взгляд на хаджи Расула, и в голосе его прозвучала та осторожная уважительность, с какой казаки говорят со старыми людьми, чья мудрость проверена годами:

— Уважаемый, когда мы можем командира домой отвезти?

— Дня через три, не раньше, — ответил старец. — Ему нужен отдых. Завтра придёшь.

Савва внимательно посмотрел на меня, словно прикидывая что-то своё, кивнул — спорить с хаджи Расулом он не стал. Поднялся, ещё раз взглянул на меня, и в этом коротком взгляде было всё: и облегчение, и благодарность, и твёрдое обещание, что теперь он рядом.

— Поправляйся, командир, — тихо сказал он. — Мы тут, подождём.

Попрощавшись, он вышел, и я услышал, как за дверью он с кем-то заговорил — голос его звучал уже бодрее, увереннее.

Всё население аула изрядно напряглось, когда к селению подошла колонна пластунов. В полном снаряжении, молчаливые и суровые, они обошли аул по дуге, словно принюхиваясь, и встали лагерем в сотне метров от дома хаджи Расула, что находился на дальней окраине. Место выбрали с умом — оттуда просматривался и сам аул, и все подступы к нему.

Лагерь разбили быстро, с той спокойной слаженностью, которая бывает только у людей, привыкших к военному быту. На жителей они не обращали никакого внимания, словно тех и не существовало, — занимались своим делом, переговаривались короткими, отрывистыми фразами, и от всего их вида веяло сдержанной, но ощутимой угрозой.

Десяток всадников растворился в вечерних сумерках, бесшумно уйдя в сторону горных троп. Кто они — разведка или секреты, выставленные на ночь, — оставалось только гадать. Двое из сопровождения командира пристроились под навесом у входа в дом. Молчаливые, они настороженно следили за каждым, кто появлялся поблизости, и взгляды их не сулили ничего хорошего тем, кто вздумал бы приблизиться без спроса.