Шайтан Иван 12 (СИ) - Тен Эдуард - Страница 52

— Я предупредил сотников. За вечер, конечно, многого не добиться, но думаю, ещё потренируем.

— Мурат, — Михаил глянул жёстко, — вбей себе в мозг и бойцам тоже: мы отрабатываем все элементы боя не для смотра и не для показухи. Это поможет нам выжить в бою. Заруби себе это на носу.

— Понял командир.

Глава 32

На следующее утро после завтрака, коротко переговорив с Андреем и Ерёмой, я подъехал к лагерю горского полка.

Полк был построен буквой «П». Михаил доложился, и мы пошли вдоль строя. Азамат, улыбаясь во весь рот, с гордостью стоял перед своей сотней. Бойцы черкесской сотни не выглядели так пёстро по сравнению с другими. Форма полка была произвольной: тёмная черкеска и светлый бешмет. Но не у всех была такая, особенно в татарской сотне.

— Здравствуй, Азамат, — остановился я перед ним.

— Здравия желаю, командир! — он чётко отдал честь и пожал протянутую руку.

Следом стояли аварцы, чеченцы и ингуши. Я пристально посмотрел на Зелимхана. В ответ — спокойствие и доброжелательность.

— Здравствуй, Зелимхан!

После некоторой заминки Зелимхан пожал протянутую руку.

Во главе татарской сотни стоял бравый сотник в чёрной черкеске и сером бешмете. Было видно, что ткань дорогая, а шашка с кинжалом — работы хорошего мастера.

— Сотник Ульмас Дербиев, — представил его Михаил.

— Как служится в полку, сотник?

— Всем доволен, ваше высокопревосходительство!

— Оружие получили?

— Так точно. Тридцать ружей в сотне, пистолеты нового образца — почти у всех.

После построения каждая сотня продемонстрировала какой-либо элемент конного строя и маневрирования. В пешем строю сразу бросалась в глаза некоторая медлительность, хотя перестроения выполнялись чётко. Сказывалось то, что многие плохо говорили и понимали русскую речь. Но, со слов Якубова, все усиленно изучали русский язык.

— Есаул, вы ведь окончили военное училище?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Вот и обучите своих бойцов грамоте.

— Пытаемся… Ваше…

— Есаул, «сиятельства» достаточно.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. Пытаемся обучать, но пока туго.

— В бою это создаст трудности. — Заметил я.

— Пока сотники командуют на своих языках.

— Делайте что хотите, есаул, но команды должны быть на русском языке, — негромко произнёс я, глядя на Якубова.

Поблагодарил бойцов за достигнутые успехи.

По дороге в штаб полка высказался о своих впечатлениях:

— Благодарю вас, господа офицеры. Работа проделана огромная. На пустом месте создать полк и обучить до такого уровня — дорогого стоит. Не сомневаюсь в храбрости ваших бойцов. Но одной храбрости мало. Умение действовать в строю и чёткое выполнение команд — вот залог успеха. Личная храбрость и удаль стоят на последнем месте. Десяток в команде выстоит против сотни ухарей. В остальном я вполне доволен. Помните: вы — иррегулярная часть. Вами командуют князь Долгорукий и я. Сдерживайте ваших бойцов от необдуманных поступков. Зная их горячий нрав, опасаюсь возникновения неприятных ситуаций вследствие незнания особенностей общения в военной среде. Нет необходимости в плотном контакте со всеми военнослужащими, которые окажутся в вашем окружении. Проследите за трофеями в походе. Никакого грабежа местного населения. Узнаю — накажу самым серьёзным образом. Только взятое в бою, да и то с оглядкой.

Я познакомился и осмотрел батальон горных егерей. Они заметно отличались от обычных егерей. Сразу бросалась в глаза более свободная форма, необычные кепи — как у немецких альпийских егерей, ранцы, как у пластунов, и короткие тесаки. Мангер, довольный передачей им двухсот ружей, сдержанно поблагодарил меня.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Теперь огневая мощь стала куда выше. Боевая подготовка батальона на высоком уровне. Конечно, по армейским меркам. Не сомневайтесь, не подведём.

— Да я не сомневаюсь в вас. Единственно прошу помнить: вы в составе Кавказского отряда. Никаких посторонних приказов.

— Я понял вас, ваше сиятельство. А возможно такое, как перевод моего батальона приказом светлейшего князя Паскевича?

— Возможно, Геннадий Карлович, но только после согласования со мной.

Мангер кивнул, давая понять, что принял к сведению.

Вечером в штаб Андрея прибыл войсковой старшина Дорожный.

— Здорово вечеряли, ваше сиятельство! — весело поздоровался он.

— Слава богу, Василий Иванович. — Мы обнялись. — Александр Николаевич велел кланяться. Расстроился, конечно, что атаман не разрешил ему идти в поход. Надеялся заслужить орден и уйти со службы, да не сложилось. Высоко ходишь, Пётр Алексеевич. Атаман с почтением о тебе говорит. Куда там до тебя нашему начальству, а я вот так запросто с тобой. — Вздохнул Дорожный.

— Никак, до сих пор завидуешь, Василий Иванович? — рассмеялся я.

— Боже упаси от такого счастья! Чуть что не так — и не сносить головы. Мне и войсковым старшиной хватает. К пенсиону, глядишь, полковника выслужу.

— Ну, Бог в помощь тебе, Василий Иванович. Что у тебя с полком?

— Да всё ладно, Пётр Алексеевич. Казачки проверенные, знающие — не подведут.

— Ну и ладно. Завтра выступаем. В голове пойдёшь.

— Добро, командир.

Пятого июня прибыли под Варшаву. Не задерживаясь, поспешил в ставку — необходимо было представиться светлейшему князю Паскевичу.

Я отправился в главную квартиру, где временно размещался светлейший князь Варшавский, Паскевич-Эриванский. Он ожидал прибытия всех частей, назначенных в армию для усмирения венгерского мятежа.

Меня провели в просторную комнату с большим столом, заваленным картами. Фельдмаршал стоял у окна, спиной к дверям, и, не оборачиваясь, глухо проговорил:

— Входи, коли прислан.

Я доложил о себе по всей форме: князь Иванов-Васильев, прибыл для связи с его светлостью по особым поручениям императора.

Паскевич медленно обернулся. Невысокий, плотный, с седыми бакенбардами и тяжёлым, испытующим взглядом из-под насупленных бровей. Он окинул меня с головы до ног — не торопясь, будто оценивал.

— Показывай бумаги, — сухо бросил он.

Я подал запечатанный пакет с собственноручной подписью Николая Павловича. Светлейший взял, развернул, прочёл раз, другой. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Пётр Алексеевич? — переспросил он, поднимая глаза. В голосе не было ни приветствия, ни уважения — одна угрюмая настороженность.

— Так точно, ваша светлость.

— Государь пишет, что ты «облечён полной доверенностью» и вправе доносить ему обо всех распоряжениях армии… помимо меня. — Он сделал ударение на последних словах. — И что «никаких препятствий тебе чинить не велено».

Я молчал. Паскевич отложил бумагу и медленно обошёл вокруг меня.

— Значит, будешь при мне узаконенным соглядатаем? — спросил он вполголоса.

— Я здесь для пользы дела, ваша светлость, — ответил я ровно. — И для скорейшего окончания кампании. Государю угодно знать правду из первых уст.

— Правду, — усмехнулся Паскевич, но усмешка вышла кривая. — А кто поручится, что в твоих «первых устах» она не окажется сущей ложью? Молод ещё, князь, чтобы истину от лжи отличать. И чинами, наградами, смотрю, не обижен — а за какие заслуги, позволь спросить?

Я выдержал его взгляд.

— За то, что не искал их, ваша светлость. А государь пожаловал по усердию, а не по выслуге.

Паскевич помолчал, потом тяжело опустился на стул, указал мне на стул напротив.

— Садись. Раз уж суждено нам быть… вместе. — Он произнёс это слово так, будто проглотил горькую пилюлю. — Но запомни, князь: армией командую я. И ежели твои донесения Петербургу хоть раз помешают ходу операций — я сотру тебя в порошок, не взирая ни на какие высочайшие доверенности. — Он прищурился. — Ты меня понял?

— Вполне, ваша светлость. Я здесь не мешать, а помогать.

— Посмотрим, — отрезал Паскевич и взял со стола указку. — А пока ступай к карте. Я хочу знать, что ты мыслишь о венгерской кампании. Коли государев человек — будь любезен доказать, что не даром хлеб ешь.