Предатели (СИ) - Субботина Айя - Страница 22

Я разлюбил скромниц много лет назад.

Потому что вот такие «Ангелочки» по крайней мере не изображают закованных в клетки свободолюбивых птичек.

Усаживаюсь на диван, и от нечего делать наугад вынимаю журнал из стопки.

Это что-то «унисекс»: если полистать, то есть и статьи для женщин, и для мужчин. Обзоры новинок авторынка, что-то про биржи, что-то про отношения с противоположным полом.

И реклама, реклама, реклама…

Ювелирка, галстуки, часы, шмотки.

Уже хочу закрыть, но взгляд цепляется за фото сидящей в кресле женщины.

Сначала даже хочется зажмуриться и вспомнить, что времена, когда я посреди бела дня ловил глюки от энергетиков, давно прошли.

Мне пришлось вывернуться кишками наружу, чтобы убедить себя в нереальности того дня.

Иначе я бы просто рехнулся.

Но сейчас я совершенно ясно мыслю.

И предельно хорошо вижу.

В старинном кресле, в простом «маленьком черном платье», с небрежно брошенной на резной подлокотник шалью, сидит Монашка.

У нее другая прическа, но все тот же цвет волос.

Те же тонкие аристократичные черты лица и какой-то чуть не фарфоровое сложение.

Даже пальцы кажутся «принцесскими», хоть у нее короткие, покрытые прозрачным лаком ногти.

Я ловлю себя на том, что чем больше разглядываю эти пальцы, тем сильнее зудит где-то в области лопаток.

Те чертовы глюки возвращаются снова: я как будто чувствую прикосновения этих пальцев на своей коже.

Нужна пара минут, чтобы немного прийти в себя, и избавиться от навязчивой идеи.

Четыре года прошло.

За это время были целые счастливые месяцы, когда я не вспоминал об этой женщине и был абсолютно счастлив, наслаждаясь ровесницами. Но были и те проклятые недели, когда я просыпался посреди ночи, потому что «видел» ее на соседней подушке, чувствовал, как под весом маленького тела прогнулся матрас. Протягивал руку — и находил пустоту.

— Ну как тебе? — Голос Ангелочка как нельзя кстати.

Она с удовольствием крутится, прогибается, выставляет себя в самых выгодных позах.

Платье ей идет.

Туфли на огромных каблуках делают ноги почти бесконечно длинными.

— Тебе пора покорять подиум на показах «Виктории Сикрет», — говорю первое, что приходит в голову.

Не так важно, что именно я скажу.

Главное, что одновременно с этим киваю консультантам, давая понять, что мы возьмем все.

Ангелочек пропадает из виду, и я снова заглядываю в журнал, но на этот раз пытаюсь вчитаться в сопровождающую статью. Она о развлекающейся жене «русского олигарха»? Здесь это словосочетание употребляют не в самом уважительном контексте, мягко говоря.

Но это совсем другая статья.

Она о том, как однажды, Анфиса Островская, жена известного русского промышленника, решила создать свою коллекцию украшений. К этому всему есть длинная текстовая подложка, но я не особо вчитываюсь.

Эту маленькую коллекцию олигархи раскупили на благотворительном аукционе.

И на следующий день, когда какая-то гламурная женушка сфоткалась в серьгах в форме павлиньих перьев, на жену промышленника Островского неожиданно свалилась слава.

Так появился ее собственно ювелирный дом — «АлексА»

Названный в честь их с предпринимателем Островским дочери — Александры.

Я переворачиваю страницу.

На ней Монашка вместе с девочкой на руках.

Похожей на мать как две капли воды.

Только голубоглазой.

И с веснушками на носу.

Вот так выглядит твое наследие, Островский?

Я захлопываю журнал и швыряю его на стол.

В самом деле, а почему она не должна была родить, если ее купили в качестве племенной матки?

Глава 24: Анфиса

Водитель пролетает «красный» без малейшего намека на попытку притормозить.

Я жмурюсь, уговаривая себя не думать о том, что было бы, окажись на пешеходном переходе мамочка с коляской или старушка, или обычные прохожие, которым не хватило бы резвости отскочить в сторону.

— Простите, Анфиса Алексеевна, — роботическим голосом отвечает водитель, хоть я уверена, что не произнесла вопрос вслух.

Отворачиваюсь, глядя в окно, и по старой привычке обхватываю себя руками, чтобы согреться.

Что-то случилось.

Пятнадцать минут назад позвонила Агата.

Она нашла Марата около лестницы.

Без сознания.

Как будто он упал.

Или что-то в таком духе.

Поэтому сейчас я еду в тот медицинский центр, который только то и делал, что паразитировал на деньгах Островского, прикрывая какие-то не совсем легальные операции красивой картинки благотворительности и бесплатного лечения детей из нуждающихся семей.

Я достаю телефон, набираю номер няни и прошу позвать к телефону Алексу.

Мне нравится так ее называть.

На иностранный манер.

Как…

— Мама, ты узе меня забелешь? — пищит мое драгоценное солнышко, немного растягивая слова. Она почему-то поздно начала говорить — только после двух. Но зато сразу как-то много-много слов, и без речевых дефектов. Ну кроме тех, которые есть у всех детей. — Я налисовала чичеку.

Так она называет мишку Тедди, которому столько же лет, сколько и ей, и без которого просто отказывается спать.

— Солнышко, я немножко задержусь. Будешь умницей?

— Дя, — немного ворчит она. — Буду есе лисовать.

— Потом обязательно покажешь все рисунки. А теперь дай трубочку Галине Николаевне.

Это наша няня — святая женщина и единственный человек, которому я согласилась доверить дочь.

Мою единственную ценность.

Мое единственное сокровище.

Единственное в буквальном смысле.

Потому что роды были сложными.

И за мою голубоглазую Алексу я заплатила способностью иметь детей в будущем.

Она в порядке, Анфиса Алексеевна, — говорит няня. И осторожнее спрашивает: — Что-то случилось?

Галина Николаевна занимается Алексой уже год. И за все это время у меня не возникло ни намека на мысль, что она может не справиться или что рядом с ней моей дочери может что-то угрожать. Поэтому, обычно я звоню чтобы узнать, как у них дела пару раз в день, в перерывах между делами, которых в последнее время так много, что я едва успеваю их решать.

Этот звонок — выбивается из графика.

Понятия не имею, почему решила позвонить и проверить, все ли у них хорошо.

Испугалась?

Потому что, даже не зная всей ситуации, решила, что Марат не мог просто так упасть?

Я отгоняю от себя эти мысли до самого приезда в клинику. На улице март, но ливень стеной и он такой холодный, что когда выхожу из машины, хочется поскорее вернуться в тепло. Водитель идет рядом — держит надо мной раскрытый зонт. Но когда оказываюсь под навесом, взглядом отправляю его обратно.

Это еще один «пес» Островского, приставленный следить за каждым моим шагом. Даже если эти шаги в сторону платы, в которой лежит мой муж — его хозяин.

Меня здесь уже ждут: выбегает старшая сестра, что-то бормочет, берет на себя почетную миссию провести в кабинет главврача, но он тоже здесь — выходит наперерез, заискивающе лебезит, как будто от моего хорошего расположения зависит офигеть, как много.

За последние годы я в совершенстве овладела навыком фальшивой вежливости и сейчас активно его использую: пытаюсь прикрыться печалью и тревогой, напрочь отметая пустые разговоры о том, как несправедлива жизнь.

— Что с моим мужем? — спрашиваю в лоб, когда даже моего бесконечного терпения не хватает, чтобы выслушивать весь этот словесный мусор. — Где он? Кто занимается его лечением? Оказывают ли ему самую лучшую и квалифицированную медицинскую помощь или мне следует рассмотреть вариант о переводе его в более подходящее место?

— Анфиса Алексеевна, Марат Игоревич… — Доктор нервно теребит цепочку, на которой болтаются его очки. — Он… Его привезли без сознания. Мы сделали все, чтобы оказать максимально быструю помощь, но он пока…

— Он без сознания? — тороплю все эти сопли.