Предатели (СИ) - Субботина Айя - Страница 8

И вспомнить, почему я вдруг решила заняться этим прямо посреди гигиенической процедуры.

Чтобы забыть увиденное и услышанное.

— Анфиса? — Голос Островского ничуть не изменился. Он такой же бешенный, как и когда орал на того мальчишку.

Даже в мыслях не могу назвать его сыном Островского.

Господи, что будет, если когда-нибудь мой муж узнает, что накануне свадьбы, мы с Рэйном…

Я закрываю рот ладонью.

— Анфиса, твою мать?

— Я… — Заикаюсь, но кое как беру себя в руки, чтобы ответить, пока он не вышиб дверь. Она кажется тяжелой и дубовой, но что-то подсказывает, что у моего будущего мужа достаточно сил, чтобы превратить ее в щепки. — Мне нужно еще пятнадцать минут.

Он сопит, что-то бормочет сквозь зубы и бьет по двери кулаком.

Звук удара заставляет меня сжаться от страха.

— Пять минут, Анфиса. И больше никогда не закрывай дверь, поняла?!

Я просто киваю, а потом несколько раз торопливо повторяю: «Да».

Он снова бьет по двери и, судя по тяжелым шагам, наконец, уходит.

Быстро вытираюсь, подсушиваю волосы и заворачиваюсь в пушистый банный халат белого цвета. Он мне так же велик, как и платье. Должно быть, тоже подбирался под размер Светы.

Что будет, когда выйду, я знаю.

Нужно как-то подготовиться к неизбежному, но я не знаю как это сделать.

Молилась всю ночь, но молитва не помогает справиться с дрожью и страхом неизбежного.

Он меня не любит и не будет нежным.

Ему плевать на то, что для меня это впервые, кроме, конечно, того факта, что для выведения его чистой родословной это чуть ли не самое важное условие. Чистая кровь. Даже смешно, что в нашем современном мире есть еще люди, которые верят в телегонию [1].

Хотя только благодаря этой вере и устроился наш брак.

Надеюсь, мама, ты получишь все, что так хотела. Будет жаль оказаться проданной задаром.

Я с силой унимаю дрожь в руках, проворачиваю защелку и выхожу из ванной.

Прямо в смежную с ней огромную комнату.

Наверное, она очень дорого обставлена и представляет собой вершину дизайнерского мастерства, но я замечаю только кровать: огромную, стоящую на пьедестале, застеленную черным стеганым бельем. Ни лепестков, ни свечей, ни бутылки шампанского во льду.

Островский сидит на краю.

Подзывает меня пальцем, словно продажную девку.

А когда похожу — тычет куда-то вниз, себе под ноги.

Разводит колени, чтобы я точно видела, что он абсолютно голый и его огромный член налит кровью так сильно, что кожа натянулась до блеска.

— На колени и помоги мне расслабиться, — говорит лениво, а когда я мотаю головой, хватает за запястье и с силой толкает вниз.

Приходится опуститься как он хочет, иначе у меня просто сломаются ноги.

Зажмуриваюсь и уговариваю себя представить, что все это происходит только в моем страшном сне, а не в действительности.

— Пожалуйста, Марат… — Мне не унять дрожь в голосе. — Мне нужно… несколько дней, чтобы привыкнуть к вам.

Он кладет одну ладонь мне на затылок, надавливает.

Второй до боли сдавливает щеки, чтобы мой рот распахнулся сам собой как у рыбины.

— Я давал тебе тридцать минут, Анфиса. Не моя проблема, если ты просрала это время.

Глава 9: Анфиса

Я никогда не любила просыпаться.

Сколько себя помню, мои сны были гораздо приятнее реальности. Там я была красивой, свободной и независимой, имела право голоса и была сама вольна выбирать свою судьбу. А потом приходило утро, и от всего этого оставались только призрачные иллюзии, вытекающие сквозь пальцы, словно песок.

Но сегодняшнее пробуждение хорошо хотя бы тем, что я лежу совершенно одна в огромной постели.

Ни единого намека на то, что Марат провел здесь ночь.

И на этом хорошие новости заканчиваются.

Он не дал мне времени. Просто заставил сделать то, что ему нужно, а потом бросил животом на кровать и последнее, что я помню прежде чем боль разрезала мою жизнь на до и после — хриплый приказ: «Кричи, сука, мне так приятнее…»

Я хотела молчать назло, но моего самообладания хватило ровно на несколько секунд.

А потом…

Я медленно натягиваю одеяло на голову и погружаюсь в темноту.

«Надеюсь, ублюдок, я кричала достаточно громко…»

Хочется поспать еще, но дверь комнаты без стука открывается и на пороге появляется женщина средних лет в черном костюме и белой рубашке с пуговицами на мужскую сторону. Вслед за ней входят еще двое — в серых форменных платьях и передниках.

Они только и ждут ее кивка, чтобы броситься наводить порядки: расшторивать окна, впуская в спальню яркий солнечный свет, подбирать брошенные не полу вещи Марата.

Женщина становится прямо передо мной, долго смотрит, как будто чего-то ждет, потом поджимает губы и голосом ученого страуса представляется:

— Меня зовут Агата Эдуардовна. Я управляющая в этом доме.

Приподнимаюсь на локтях, следя за тем, чтобы одеяло было крепко зажато под подмышками. Марат… Он просто уничтожил меня, и я выключилась до того, как подумала о пижаме.

— Я — Анфиса, — называю свое имя и стараюсь, насколько могу, приветливо улыбнуться. — Рада знакомству, Агата Эдуардовна.

Она не трудится ответить взаимностью.

— Хозяин отдал распоряжения. Вам нужно одеться и спустится к завтраку. А потом я покажу вам дом и расскажу, как здесь все устроено.

Хозяин? Отдал распоряжения?

Пока я спала мы тут что, вернулись в дремучее средневековье?

Наверное, я слишком долго перевариваю услышанное, потому что Управляющая выразительно покашливает, привлекая внимание и напоминая о своем присутствии. Когда кое-как заворачиваюсь в одеяло, чтобы выбраться из кровати, поднять с пола халат и пройти мимо женщины в ванну, она смотрит на меня взглядом надзирателя, пришедшего отвести приговоренного на его последний ужин.

Только у меня это завтрак.

Я еле-еле переставляю ноги.

Тянущая боль внизу живота заставляет то и дело привстать на цыпочки, хоть это ни разу не помогает. На ум всплывает сказка про Русалочку, которая получила пару ног взамен за вечное страдание чувствовать под пятками острые ножи. Наверное, мои ноги сейчас точно так же кровоточат, как и ее, только этого никто не видит.

Принимаю душ дольше, чем планировала. Никогда не любила долго сидеть в ванной, но сейчас это единственное место во всем доме, где меня никто не видит.

Но приходиться выбираться, потому что слишком поздно вспоминаю приказ Островского: никогда не закрывать дверь. А я снова закрыла. Просто по привычке. И потому что мне дико быть абсолютно обнаженной там, где меня такой может увидеть кто угодно. Любой, кому взбредет в голову просто нажать на ручку двери.

Когда снова выхожу в комнату, на кровати уже лежит темно-зеленая пара: темно-серое платье-карандаш строгого кроя с короткими рукавами и высоким воротом под брошь, и черный приталенный пиджак. Уверена, что все это абсолютно и безусловно дорого, но все равно мало чем отличается от выверенной в каждой детали униформы прислуги.

Сверху всего этого — белье и плотные чулки под пояс.

Хорошо, что к комнате прилегает отдельная огромная гардеробная, где пока ничего нет. Но зато я могу там спрятаться и переодеться, потому что Управляющая так и осталась стоять на том же месте, словно приколоченная к полу.

После переодевания и возвращения в комнату, рядом с Агатой Эдуардовной стоит женщина лет тридцати с небольшим. Невысокая и полная, пышущая здоровьем, но с каким-то затравленным взглядом. Управляющая представляет ее:

— Наталья, ваша личная горничная.

— Очень приятно, Анфиса Алексеевна. — Она кивает, но не смотрит мне в глаза.

— Наталья поможет вам с волосами. Потом спускайтесь.

Мне кажется — нет, я абсолютно уверена — что после ухода Управляющей, мне становится легче дышать. И судя по оживившимся домашним работницам, не мне одной.