Развод - Таубес Сьюзен - Страница 27

Она слышит, как пациент спускается по устланной ковром лестнице, как отворяется и затворяется входная дверь, как чуть погодя от тяжелой отцовой поступи скрипят половицы. Он с улыбкой раскрывает объятия, как в детстве Софи. Было бы замечательно подбежать, броситься ему на грудь, и чтобы он подхватил ее на руки, но на ее длинных ногах до отца три шага — слишком мало, чтобы бежать; Софи делает шаг, другой, и отец заключает ее в крепкие объятия.

— Ну наконец-то! Наконец-то! — произносит он хрипло и так же властно, как берет ее за руку. И с удовольствием повторяет своему ребенку, который всегда будет принадлежать ему: — Наконец-то ты здесь. Вот и славно. Идем, — говорит он, и она следует за ним на кухню. — Нам надо многое обсудить. Но время есть. — Он показывает ей содержимое холодильника: жареная индейка, хлеб, сливочное масло, кекс, яйца, ветчина, копченая колбаса. — Мы поедим, но потом. А пока мы, как водится, прогуляемся вечерком. — Но сначала он должен опустить жалюзи, включить свет, завести часы, переобуться. — Нет, — отрезает он, когда она предлагает помочь. Он не хочет, чтобы она прикасалась к жалюзи. Они старые и хлипкие, как все содержимое его дома; только он сам умеет правильно заводить часы. Она идет за отцом наверх; часы в каждой комнате, в коридорах внизу и наверху, и на лестничной клетке. Отец, как научился в детстве, завязывает шнурки, по привычке покряхтывая. Делает две петли, потом двойной узел.

— Идем, — говорит он, — хочу тебе показать…

Она знает, что именно: конверты с его завещанием, с деньгами, со списком телефонов, с распоряжениями на случай его похорон. Потом к ящику, где лежат все документы, потом ко всем шкафам и на чердак. На третьем этаже он показывает ей коробки с перепечатками его статей, с экземплярами «Имаго», с ее детскими вещами, рисунками, записными книжками; коробку, куда он сложил подарки, которые его друзья из Гарфилда передали ей на свадьбу: медные сковороды и кастрюли «Пол Ревир», и еще пары бессмысленных серебряных подсвечников.

— Что ты будешь со всем этим делать, когда я умру? — допытывается он тревожно. — Тебе это нужно? Или отдать? Я не хочу обременять тебя подобными пустяками. Когда я умру, всё должно быть в порядке.

Он твердил ей про завещание с тех самых пор, как они въехали в этот дом, время от времени показывал, где он держит все эти конверты; потом всякий раз, как она уезжала на летние гастроли, и когда возвращалась домой из колледжа на каникулы, и когда, уже замужней, гостила у отца; его дом в Гарфилде всегда оставался тем домом, куда ей однажды предстоит приехать, чтобы открыть конверты, встретиться с адвокатами и агентами по недвижимости; дом, от которого ей предстоит избавиться; дом, где только что умер ее отец и где она до сих пор вечерами со страхом слышит его шаги; дом, где так непривычно сидеть на кухне с отцом и наблюдать, как он читает газету.

Она смотрит, как он, повязав фартук, выбрасывает объедки в мусорное ведро, потом вытирает тарелки бумажной салфеткой, и свою, и ее, перед тем, как помыть. Он никогда не разрешал ей готовить, разве что сварить яйца или сосиски, и убирать дом всегда предпочитал самостоятельно. До самого ее отъезда в колледж они ели из консервных банок. С тех пор и поныне к нему каждый день приходит негритянка, обученная готовить венгерские блюда, молчать и мыть посуду перед тем, как он сядет за стол; после еды он сам моет свою тарелку. Отец забрал ее чашку, хотя Софи еще не допила, спросил: «Ты закончила?», уже с чашкой в руке.

— Да.

Ничего страшного, да и какая теперь разница.

— Как же это будет, когда дети приедут на Рождество, — тревожится он; разумеется, он хочет их видеть, но беспорядок… — Ты будешь готовить? Я не смогу здесь жить! Придется на время снять номер в гостинице… — решает он то ли в шутку, то ли всерьез.

Что с ними будет, не унимается он; Джошуа скоро четырнадцать, «я в его возрасте… но мир изменился». И продолжает с беспокойной настойчивостью, спрашивает озадаченно: «Джошуа поступит в колледж? А Тоби выйдет замуж и нарожает детей? Если лет через надцать начнется война, призовут ли Джонатана в армию?» И далее, с беспомощным смирением: «Джошуа поступит в колледж. Тоби выйдет замуж. Если начнется война, Джонатана призовут в армию. Иначе и быть не может». Но и на этом не успокаивается. «Как это будет?» — допытывается он, как ребенок. Ему всё надо проконтролировать, всё узнать, всё решить.

— Почему ты так беспокоишься? — спрашивает она.

— Я не беспокоюсь, я хочу знать; я хочу, чтобы все было в порядке.

Он знает, как он одинок в своей преданности порядку; знает, что люди неразумны и вспыльчивы; «и ты тоже», замечает он с грустью. Тот факт, что он не справился с воспитанием своего единственного ребенка, вновь ранит его. «Почему?» — спрашивает он и рассуждает о том, что стремление к порядку внутренне свойственно всякой живой клетке — так почему не уму? Отцу надо понять причину беспорядка в сознании человека. Дело в инстинкте смерти? Или это побочный продукт языка?

Разве же для него не было бы лучше накладывать тфилин и причитать в синагоге, размышляет она, чем вот так разглагольствовать? Останься его отец в своей деревне… тогда не было бы Софи. На мгновение жизнь озаряется райским великолепием этой возможности, истинной, вечной, как всякая чистая возможность: жизнь, незапятнанная женитьбой Рудольфа Ландсманна на Камилле Риппер, и их отпрыском; жизнь, где этих трех человек, так неловко сосуществовавших, попросту не было бы, равно как не было и пути отца с дочерью, окончившегося за этим столом; еще миг она с наслаждением представляет себе эту более счастливую жизнь, в которой отец стал бы провинциальным раввином, а она не появилась бы на свет; отец же всё рассуждает и наконец заключает с надеждой: «Химия даст ответ». Они идут в магазин за продуктами, отец обнимает ее, рассказывает, как любил ее, когда она была маленькой, любил, заботился, обеспечивал ее; «Но иногда меня мучит совесть за то, что ты родилась», — признается он, уже не впервые, и спрашивает ее: «Как считаешь, я прав? Может, зря меня мучит совесть?»

Ему отвечает ее безмолвная улыбка, чуть удивленная, безразличная, загадочная. Дитя, к которому он обращает свои вопросы, его дитя давным-давно для него отказалось существовать, размышляет она, точнее, продолжает существовать лишь в этом отказе.

Снова отец и дочь идут рука об руку по Клинтон-авеню, он говорит, она молчит. Так было и в годы войны, и когда она вернулась из колледжа, и после ее замужества; одни и те же истории, одни и те же вопросы к ней, к себе, к жизни. Те же унылые автостоянки, слишком пестрые рекламные щиты над двух- и трехэтажными каркасными домами с битком набитыми хламом витринами магазинов, на которых мигают неоновые вывески.

— Я видел, как мать вкалывает от зари дотемна, вкалывает ради девятерых детей. А зачем? Неужто оно того стоило? Стоило ради этого рождаться? Для нее? Для меня? Я как-то ей сказал с глазу на глаз: «Могла бы меня пропустить». Но тогда не было бы тебя. И что с того?

Это могло быть и десять, и пятнадцать лет назад. Это не сейчас. Это в книге. Отцовские разговоры с самим собой всегда напоминали непонятный обряд, в котором она ничего не смыслила, но тем не менее участвовала.

Когда она в войну хаживала с отцом вечерами по Клинтон-авеню, он спрашивал:

— Ты можешь себе представить, чтобы тебя выдали за незнакомца, с которым до свадьбы ты не перемолвилась словом, а потом дети, один за другим, — что бы ты делала? — сдержанно допытывался он. — Ты можешь представить себе, чтобы ты… — продолжал он сперм о своей матери, потом о Софи и ее матери. Часть долгого монолога, который Софи никогда не прерывала и который не отвечал на ее вопрос, а вырастал из отцовской душевной тревоги — за родных, оставшихся в Будапеште, за будущее дочери, — вырастал из страха, что дочь выйдет замуж и позабудет о нем; и начинался, и заканчивался разговор Аушвицем.

Из сумбурных рассуждений отца Софи ухватила сказку: прекрасную и загадочную историю девушки, вышедшей за человека, которого выбрал ее отец, за незнакомца из другого города; брак, устроенный на основе проповеди.