Развод - Таубес Сьюзен - Страница 29

Ее присутствие на банкете — одно из лукавств, уместных в немногие дни.

— Когда я прибыл сюда двадцать лет назад вместе с дочерью, вот она сидит, справа от меня… — начал речь отец; Софи материализовалась, чтобы сделать ему приятное.

— Это чего-то да стоит, — говорит он ей, когда они вдвоем едут в такси. — Даже если ты считаешь меня старым ворчуном, а Фрейда чушью, это все же чего-то да стоит. Но тебе же, в общем, не важно, кто твой отец — заслуженный психиатр или бакалейщик, так ведь? Да и с чего бы тебе это было важно? Ты совершенно права. И все же я рад, что ты приехала.

Они сделали почти все обязательные визиты.

— Люди хотят тебя видеть, — пояснил отец виновато. — Они всегда спрашивают: «Доктор Ландсманн, как там ваша красавица-дочь?» Ты же красавица? — уточняет он с притворной строгостью.

— Ну конечно красавица, — отвечает она. Они вернулись домой; какое облегчение. Люди меня утомляют, сетует отец.

— Это правда, что ты пишешь роман? — тревожно хмурясь, задает он старый вопрос. — Какую книгу ты пишешь? Ты знаешь, почему ее пишешь? Мы, психоаналитики…

«Мы», — повторял он в их первую прогулку по Гарфилду. «Мы не такие. Мы не любим глупой болтовни, эксцентричности, ужимок, показных чувств. Мы интеллектуалы». И он, и она — не такие, как ее мать в Будапеште: та не мыслила жизни без лести, одевалась эксцентрично и вечно носилась со своими чувствами. Они не такие, как отцова родня, не такие, как все его знакомые, поскольку прочие люди тщеславны, глупы, лицемерны. «Мы не такие», — говаривал он. Дочь его различила нотку грусти и раздражения — точно отец задавался вопросом, почему так, и тревожился из-за того, что они не такие, как все, — и это оскорбляло ее гордость, отдаляло Софи от отца. Она предпочитала и дальше его сторониться, и чтобы ее оставили в покое. Родительское одобрение давало ей определенные свободы: отчужденный человек, отчужденная дочь. Но он все-таки отец и тревожился из-за того, что Софи не ухаживает за собой, никуда не выходит, и почему у нее нет парня? Почему она не такая, как прочие девушки — вот как рыжая дочь бакалейщика, что ходит грудь напоказ и в свои неполные семнадцать наверняка поймает жениха; или как возвышенная дочь раввина из реформистов: учится блестяще, но все ради женской прелести. Он приводил в пример других, порою в шутку; разумеется, ему не хотелось, чтобы Софи пошла работать в больничную регистратуру и сидела там с безупречным маникюром, прической и кукольной улыбкой, чтобы привлечь мужчину. Или чтобы она походила на кого-нибудь из пациенток, о которых он рассказывал. Он не хотел, чтобы Софи была как его мать или сестры. Мир изменился. Он не знает. Он правда не знает, что требуется от женщины в этом новом меняющемся мире, кем следует быть женщине, в особенности его дочери. Этот вопрос сидел у него в голове, он задавал его и себе, и Софи. Оттого ли, что она медлила с ответом, он принимался приводить ей в пример других; а может, хотел ее успокоить или просто привык к ее молчанию, привык сам отвечать на вопросы, обращенные к ней. Наконец Софи отвечала, и ее слова пугали отца; наверное, чтобы оградить себя от ее ответов, он продолжал думать вслух о том, какою жизнь женщины была прежде и какой могла бы быть в теперешних обстоятельствах — вопрос, который он не мог разрешить ни теоретически, ни практически. В завершении рассуждений он с одобрением отзывался о дочери, восхищался ее серьезностью и красотой — не обыденной, не дешевой. «Мы не такие, как все», — неизменно заключал он, порой не без театральности, сплетая пафос с иронией, и на ходу широким жестом обнимал ее за плечи.

Они были не такие, как все, но каждый по-своему. Софи до сих пор не придумала, как открыто возражать отцу — разве только по-детски взрываться, высказывая наболевшее. Но это не помогало. Во вселенной ее отца обнаруживать эмоции, слезы, гнев значило только срамиться. Софи замыкалась в молчании. Ей оставалось одно: не вступать в спор. Для пациентов его резоны, может быть, и годятся. А у нее свои. Нет, ей неинтересно, чем руководствуются другие. Она не «отвергает» Фрейда. Просто он интересен ей менее, чем литературные произведения. Нет, ей неинтересно объяснять людей и что бы то ни было. Отец настойчиво расспрашивал о ее интересах, замыслах, целях. Она отвечала уклончиво.

Ему было так же больно отвергать ее, как и ей быть отвергнутой им. Он пытался притворяться, но не мог уступить.

В дальнейшем им придется с этим смириться: она не такая, как он.

Он показывал ей варианты того, в чем они могут отличаться друг от друга, подкрепленные фактами, почерпнутыми из ее детства. Он предлагал ей различные способы отличаться; пусть она отличается от него, но так, чтобы он мог понять это и принять; даже прибег к благожелательному изображению ее матери. Софи читала в его взгляде завуалированную снисходительность, отвержение. Она не доверяла ему. Она хотела отличаться на свой манер, чего он не мог ни понять, ни принять. «Мы…» — говаривал Рудольф Ландсманн, обращаясь к дочери на вечерних прогулках в Гарфилде в годы войны.

Чуть погодя он стал говорить «мы, психоаналитики…». Она шагала рядом с ним, погрузившись в свои мысли, и не слушала. Время от времени ома слышала, как он повторяет: «…мы, психоаналитики», и всякий раз убеждалась, что они с отцом существуют в разных мирах.

Порою он огорошивал ее вопросом. На вечерних прогулках в годы войны отец не раз допытывался, думает ли она хоть иногда о матери.

Софи потеряла портрет матери, который привезла с собой в Нью-Йорк. По крайней мере, когда они с отцом прибыли в Питтсбург, фотокарточки уже не было. Медальон закрывался плохо, мать обратила на это внимание, показала Софи, и в последний совместный день они зашли к ювелиру починить медальон. Мать была резка, ювелир рассыпался в вежливых извинениях, однако между церемонными извинениями и посулами не раз повторил, что медальон старый и половинки его не совпадают. Может, и хорошо, что фотография выпала. Она не помогала Софи помнить мать. Софи не могла вызвать в воображении ее лицо. Может, Софи никогда ясно не помнила ее лицо, даже и в Будапеште, но мысль об этом поразила ее лишь после того, как поезд отошел от вокзала, — наверное, потому что Софи знала, что не увидит мать еще долго, а то и уже никогда. Софи направлялась на другой континент, их разделит океан. В поезде до Парижа Софи то и дело ловила себя на том, что забыла материно лицо, открывала медальон, смотрела на фотокарточку и закрывала его с ощущением, будто смотрела не на мать, а на очередную красавицу из журнала. Софи не задавалась вопросом, новое ли это чувство, или она всегда относилась к матери таким образом. У Софи не осталось воспоминаний о ней. Она думала о матери как о фотокарточке, следовательно, и к лучшему, что фотокарточка потерялась. Софи не нуждалась в ней. Она помнила только лицо, строгую гримасу, широкий рот и безупречный изгиб карандашных бровей.

Вопрос, который отец задавал ей время от времени, — «Ты думаешь о матери хоть иногда?» — заставал Софи врасплох, приводил в недоумение. Помнить мать она никак не могла. Идеализированный, упрощенный образ вытеснил воспоминания, однако Софи понимала мать лучше прежнего: женщину, которая по-прежнему ходила по улицам Будапешта, чего Софи не могла, элегантно одетую женщину в красивом городе; даму, вышедшую за высокого блондина, доброго, благовоспитанного, так непохожего на ее отца; женщину, которая до рождения Софи была замужем за настоящим дворянином; странную, прекрасную, загадочную женщину, всегда непохожую на ее мать. Софи уязвил отцов вопрос, который, быть может, был задан вовсе не ей.

Фотографий матери в доме не было. И Софи удивило, что отец интересуется женщиной, которая ныне замужем за другим, напоминает дочери о ее маленьких привычках, ее проблемах; беспокоится, чем та сейчас занимается, есть ли у нее всё, что ей нужно, и вновь говорит о ее талантах и ошибках. Очевидно, молчание дочери побудило его заключить чуть погодя: «Все-таки она твоя мать».

— Ты думаешь о матери хоть иногда? — так Рудольф Ландсманн начал рассуждения о бывшей жене. Может, Софи и думает. Может, нет, но тот факт, что отец не дал ей времени ответить, внушил ей уверенность, что, пожалуй, все же не думает. И после 1941-го, когда Америка вступила в войну и общение прервалось — в ту пору, когда отец задавал Софи этот вопрос, неизменно выражал опасение, что ее мать умерла или попала в концлагерь, или прячется, голодает, как знать, всё это ужасно, ужасно, — пожалуй, Софи по-прежнему представляла, как ее красавица-мать гуляет по городу, которому бомбежки лишь добавили очарования, а невзгоды сделали краше.