Развод - Таубес Сьюзен - Страница 34

Как же его успокоить? Не могу вымолвить ни слова. Теплая вода поднимается к подбородку, затылку. Ах, Эзра, мне никогда тебе не объяснить. Боюсь, я и правда мертва — с доказательствами, без доказательств. Перестала дышать. Как в вечер нашего обручения. Нет, откуда тебе помнить; мы ведь такие разные.

Вспышка пламени. Циник. Нигилист. Ты называл меня стервой. Это правда, тут ничего не попишешь — но теперь все это неважно.

Как мне нравится плавать здесь, в моей подводной пещере. Всегда мечтала стать русалкой. У мертвых желания исполняются. Осталось найти водяного.

К нам гости? Кто-то дрыгает ногой в черном ботинке. Эзра? Вот уж он удивится. Хоть на край света, но никак не на дно моря. Всему есть предел. Болтается черный галстук. Интересно, кто это. Хоть мне и не надо тревожиться о нарядах. Оберни камень хвостом и сиди себе красивая. Это же Николас, дрыгает ногой, размахивает руками.

— Держись крепче за камень, а то унесет потоком.

Садится, скрестив ноги, в ванну, волосы стоят дыбом в воде, вид дикий, старайся не засмеяться. Заговаривает напевно по-гречески. Это уж слишком.

— Вот не знал, что мертвые могут смеяться, — замечает он с горечью. Мое веселье не произвело на него впечатления; получил особое разрешение спуститься; сетует на неуместность моей кончины. — Я нашел твое имя в разделе Accidents de Route[92]. Почему ты хотя бы не утопилась? Или твоя жизнь была не настолько скверной? Разве за пятнадцать лет бессмысленного брака с Эзрой ты не могла улучить минуту?..

— Под Севрским мостом мелковато.

— Другие же ухитряются.

— Ты ничего не смыслишь в жизни женщины.

— Неужели ты никогда не смиришься с тем, что ты всего лишь фантазия!

— Ты пришел сказать только это?

— С этим хвостом ты выглядишь глупо. Я ждал, что ты придешь на мой концерт. Я же писал тебе, что играю в Варшаве. — Он глядит на свои наручные часы. — Начало через две минуты. Ничего, подождут. — Он злорадно смеется. — Гитлер всегда заставлял толпу ждать минимум сорок минут. Чтобы испсиховались. Кстати, Эзра просил меня отдать тебе это в Париже. — Протягивает стопку писем. От Айвана — ничего.

— Что-то ты огорчилась, — смеется Николас, — или ждала важного письма?

Потеряли друг друга в воде. Ну и ладно.

Забавно; я слышу голос тетки Ольги. Точно междугородный звонок из Питтсбурга в Нью-Йорк.

— Софи, слушай меня внимательно — ты поймешь, если я буду говорить по-венгерски? Никогда не забывай, что ты дама, и тогда к тебе будут относиться как к даме. Я скажу тебе еще вот что: ты не ангел, как и все женщины. Но я никогда не делала ничего, за что моему мужу или моим детям могло быть стыдно. В следующем году мне исполнится шестьдесят, и я не могу тебе поклясться, что завтра кто-нибудь из мужчин не вскружит мне голову. Я не могу утверждать, что такого со мной не случится, потому что не знаю. Никогда не говори, что с тобой такого не случилось бы. Что же до твоей матери — забудь о ней. У вас нет ничего общего. У тебя была прелестная свадьба, я рада, что ты вышла замуж. Я хочу, чтобы ты помнила одно — послушай меня, ты об этом не пожалеешь: с мужем в постели развлекайся как хочешь, но никогда не раздевайся при нем. Даже если вы десять лет женаты и у вас шестеро детей, он не должен видеть тебя в комбинации; в постель надо ложиться в ночной рубашке — и, разумеется, запирать дверь ванной, когда чистишь зубы. Последуй моему совету, и не пожалеешь — и, разумеется, нельзя принимать душ, пока он бреется, это вздор, — я тебе говорю, я почти сорок лет замужем и не стану тебе врать, что я такая уж праведница… И никогда не забывай, что, если я буду тебе нужна, если у тебя неприятности, сразу звони мне, где бы ты ни была, — если нет денег, звони за мой счет. Только позвони и скажи: «Тетя Ольга, вы нужны мне», — я приеду первым автобусом. И обещай, что всегда будешь следить за чистотой ногтей…

Да, я знаю, я верю вам, тетя Ольга. Я знаю, что вы приедете, я знаю, что вы правы. Все пошло наперекосяк именно потому, что я не запирала дверь ванной. Я знаю, что вы меня любите, и вы совершенно правы во всем. Но пилка для ногтей меня уже не спасет. Дайте-ка посмотрю, что там пришли за письма. Марка германская. Угадайте, кто? Генрих Дитер Уль: «…разыскивал тебя в Париже и с сожалением узнал… если ты получишь это письмо…» Ему следовало увести меня у Эзры десять лет назад! Банк требует номер моей социальной страховки; пятый запрос… Если мне интересно поработать над книгой о современных религиозных сектах Америки… Очередная чушь… Рената шлет фотографию детей. Одеты как в синагогу. Мальчики в белых рубашках и галстуках; волосы зализаны назад. Тоби в уныло-дорогом шерстяном платье; лица у всех скучливые. Тошнит. Надо изловчиться и повидать их. Сяду-ка я лучше на камень и спою.

Опять телефон.

— Айван? Как поживаешь? Нет, не сплю… Говоришь, в три? Да, я дома.

«Заскочу»! Подумать только. Не общались несколько месяцев, а потом звонит как ни в чем не бывало. Бесит. Чего ему надо? Мы уже всё похоронили.

Осталось две минуты на подготовку. Решить, как выглядеть, что чувствовать, что говорить.

Заявляется ровно в три. Как всегда, пунктуален. В этом пальто — «этой зимой мы возьмем Москву» — выглядит очень степенно. Странное выражение лица. Не в себе? Умер? Об этом не спрашивают. Словно не узнает меня. Старая штука. Каменеет, чтоб доказать, что я Медуза. Постараюсь начать разговор.

— На улице очень холодно?

— Нет, — отвечает он. — Я болею. Горло.

— Ох. Медом пробовал? Сейчас сделаю тебе чай.

— Неважно, — говорит он, медленно расстегивает пальто, замечает, что оно рваное. — Мне здесь не по себе. Но выглядишь ты прекрасно. — Принес мне бумаги, которые я забыла в его шкафу.

— Так, говоришь, ты переезжаешь?

— Ты выглядишь прекрасно как никогда, — не унимается он. — Море тебе явно на пользу.

— Да, мне нравится здесь, на дне.

— Я пришел сказать, что женюсь.

Сообщает мне об этом унылым тоном, когда я наливаю чай. Наверное, думает, что с мертвыми следует разговаривать особым похоронным голосом. Поздравить его все равно?

— Ты женишься?

— Похоже, да. Я еще никому не сказал, но это уже решено. Все указывает на это. Я хочу сказать, это очевидный шаг. Жить дальше так, как я жил, нельзя… наверное, я иду на это, как все прочие идиоты…

Он продолжает. Я вспоминаю письмо, которое Николас написал мне за день до свадьбы: «…разделю участь всех смертных»[93], «…попал в тенета судьбы, из которых не вырваться».

— И на ком ты женишься?

— Ты ее не знаешь.

Ничего-то хорошего не говорит о бедняжке. Наверное, оберегает ее от моей ревности. И все равно — откуда такое уныние? Если тебя заботит пристойность нашей подводной встречи — но мое лоно отныне всего лишь пруд с рыбками. И мы просто пьем чай.

— Время пришло, — говорит он. — Не могу отказаться от риска. У тебя такой удивленный вид. Но ты должна меня понять. Ты-то пошла на этот риск. Я понимаю, что это не ответ…

Так вот чего ты хотел на самом деле. Жениться. Не могу даже думать о том многолетнем бремени, которое я только что сбросила. То-то тебе, наверное, страшно.

— Чай отличный. Я, пожалуй, выпью еще. Твои часы идут правильно? В пять мне нужно кое-где быть. А ты всё молчишь. Я не виню тебя за то, что ты думаешь… Начинать объяснять слишком поздно…

— Я желаю тебе всяческого счастья. — Всё вдруг становится ясно. Ты стоишь предо мною в пальто, вас десять человек, все плоские, из картона, каждый по-своему интересен. Любимый, я не могу вас снова собрать. Вы отправитесь к счастливым людям в семейный альбом дедушки-времени.

Кажется, ты уходишь; ну конечно. Угрюмо застегиваешь пальто. Любезный незнакомец, ты спрашиваешь меня о книге. Теперь, когда я умерла, могу наконец написать автобиографию. Разумеется, я шучу.