Развод - Таубес Сьюзен - Страница 42

Софи вышла из междугородного автобуса на автовокзале в Мидоу-Лейк и не сразу узнала мать. Софи высматривает ее в припаркованных автомобилях, краем глаза поглядывая на хиппового вида женщину в летнем платье, похожем на дирндль, которая стоит в противоположном конце платформы. Неужели это ее мать? Лицо у ее матери такое, словно ее голову от макушки до подбородка зажали между двумя досками и чуть сдавили. На ней ожерелье в заклепках, словно бы сшитое из нескольких кусков. Женщина расплывается в улыбке от уха до уха. Это ее мать.

— Софи! — радостно кричит мать. — Девочка моя приехала! Я смотрю, как люди выходят из автобуса, и спрашиваю себя: где моя дочь? Где моя дочь? А ты вот она! — Мать без машины. Так волновалась, что побоялась садиться за руль, поясняет она, и они берут такси.

Они входят в дом; зеркало в золоченой раме и антикварный диван бросаются Софи в глаза, точно старая фотография. Знакомая мебель удручающе неуместна в крохотном бунгало с низкими потолками, неуклюжими квадратными окнами, смотрящими на асфальтированное шоссе и безвкусные одноэтажные домики наподобие того, в который они попали, громоздящиеся на лоскутных лужайках. Софи с матерью идут на кухню — здесь работает кондиционер и о прошлом напоминает разве что висящее в рамке на стене стихотворение на венгерском: выведенные изящным детским почерком строки с узорными заглавными буквами — черные, красные, серебристые чернила. Скользнув взглядом по стихотворению, Софи прочла: «Моей дорогой маме на день рождения» — и отошла, не отважившись дочитать.

Они пьют чай.

— Милая Софи, — детским голоском начинает Камилла. — Можно тебя кое о чем спросить? Ты не рассердишься? Потому что мне хочется это понять — и если бы мы с тобой были ближе, наверное, ты объяснила бы мне одну вещь, которая всегда меня в тебе изумляла. Как ты живешь сама с собой? Тебя совсем не мучит совесть?

Старая песня. Софи дослушивает ее до конца и отвечает:

— Ладно, пусть я была ужасным ребенком, но и с родителями мне пришлось нелегко.

— Да у тебя… — ахает Камилла. — У тебя были лучшие в мире родители! — и вновь разражается тирадой.

— Вы развелись… — прерывает Софи материну оду идеальным родителям, но Камилла закусила удила.

— Развелись! Да мы развелись как нельзя лучше! — с глубоким пафосом восклицает она. — Мы с твоим отцом любили и уважали друг друга, как никакая другая пара, мы смеялись над всей этой чушью, мы не могли договориться, кому достанется посуда и мебель. Он хотел оставить всё мне, я хотела оставить всё ему; нет, моя дорогая, ты всё совершенно не так понимаешь, это был необычный развод, мы плакали, обнимались, утешали друг друга; мы развелись как нельзя лучше и не перестали заботиться друг о друге — напротив. Мы развелись, потому что так было удобнее. Предполагалось, что всё останется как есть — кто же мог подумать, что вы уедете в Америку, что начнется война! Уж конечно я в этом не виновата! Знай я, что вы уедете в Америку, никогда не согласилась бы на развод. Никогда! Я думала, развод ослабит напряжение и мы будем жить как жили. А в итоге меня и тех, кого я люблю, разделил океан, — плачет Камилла. — У меня нет другой семьи, кроме тебя и отца. Порой мне кажется, что против меня попросту устроили заговор. Руди не стал бы меня обманывать; нас обоих держали в неведении. Его родственники дождались развода и уломали Руди поехать в Америку. Руди всегда был против развода, да и я, если бы знала, как все повернется, нипочем не согласилась бы. И вот мы здесь, живем поодиночке со своими проблемами, твой отец один в Гарфилде, ты одна в Нью-Йорке, я одна здесь, в Нью-Джерси.

— Пойдем в гостиную? — помолчав, предлагает Софи. — Тут холодно.

По пути в гостиную Софи останавливается и читает стихотворение, которое написала матери на день рождения в марте 1939-го; в стихотворении Софи желает любимой маме здоровья и счастья и высказывает сожаление, что в следующие дни рождения ее не будет рядом. «Прости меня, милая мама, что меня не будет с тобой, но я по велению сердца плыву на поиски приключений в далеких чужих краях, через бескрайний океан…» и так далее. Девочка ухитрилась все это зарифмовать, пусть неуклюже. И почерк загляденье…

Они сидят в гостиной, здесь столько дверей и окон, что по этой и многим другим причинам зеркало в позолоченной барочной раме и диван теряются в этот липкий летний день среди нью-джерсийской глуши.

— Мама, — весело начинает Софи. — Ты ни разу не рассказывала мне о своем первом муже, графе Чаба-Чаба.

— О первом муже? — округляя глаза, эхом повторяет Камилла. — Ах, дорогая, это сущие пустяки. Граф Чаба-Чаба происходил из старинного знатного венгерского рода, жившего в Трансильвании. При Габсбургах они совершенно разорились, многие его родственники спились, а он поехал в Будапешт учиться на адвоката. Но это сущие пустяки. Наш брак длился меньше года. Мне было всего пятнадцать…

Снова история о разорванной помолвке. Камилла рассказывает об этом как младшая сестра; почтенная дама глядит на дочь вечно девичьими глазами, когда-то пленившими графа Чабу-Чабу и Рудольфа Ландсманна. Поступок сестры до сих пор бередит ей душу.

— …не понимаю, почему Роза так решила. Они были идеальной парой. Герехтер не шел ни в какое сравнение с твоим отцом. Но я никогда не таила зла на Розу. Моя сестра и твой отец были самыми важными людьми в моей жизни… да и времена тогда были другие… Между прочим, Чаба-Чаба вел себя очень благородно. Он лично занялся всеми юридическими процедурами, чтобы аннулировать брак, нам это не стоило ни гроша.

— …а потом ты вышла за папу?

— Да. — На лице Камиллы детское недоумение. Ей невдомек, какую роль она сыграла в этой истории. Она забыла, в каком году вышла за Ландсманна, а когда дочь спрашивает, как они с отцом жили после свадьбы, Камилла ностальгически рассказывает об их блаженном медовом месяце на озере Балатон. Ей запомнился лишь потолок.

— Я месяц не выходила из комнаты. Я передать тебе не могу, какими прекрасными были те первые годы. Мы были так влюблены друг в друга, не расставались ни на минуту. Все называли нас голубками.

— А потом?

Камилла вздыхает, мрачнеет.

— А потом, — очень мягко и нерешительно произносит она, — родилась ты, и все кончилось. — От воспоминаний о той давней боли у нее на глазах наворачиваются слезы. — Он влюбился в тебя, а дальше ты знаешь. Он отдавал тебе всю любовь, лишил меня нежных слов и отдал их тебе, моя рыбка, моя канареечка… — Она умолкает, и гостиная на мгновение превращается в ту иллюзорную комнату, где у женщины отобрали ее атласные ленты и мужчина с присыпанным тальком лицом и набриолиненными волосами склонился над колыбелью; и вот уже комната снова гостиная в сельском доме, где старая дама оплакивает свои ленты. — Дальше ты знаешь, — с философским жестом заключает Камилла. — Потом вы с отцом уехали в Америку. Кто ж виноват, что он такой. Я тебя не упрекаю… Я научилась жить в одиночестве — ня счастлива. Мне хотелось бы лишь одного: пару подруг, таких же, как я, чтобы было с кем побеседовать, покопаться в себе. Понять, почему мы так поступаем.

— Почему ты поселилась в такой глуши?

— История настолько странная, что ты не поверишь. Но если тебе правда интересно, изволь, расскажу. Все так и было. Тебе известно, какой тревожной и полной невзгод была моя жизнь с тобой и твоим отцом, потом Золтан, война, роман с художником и многое такое, о чем ты не знаешь, — и наконец я встретила человека, с которым у нас завязались красивые и гармоничные отношения. Помнишь Эву? Однажды она позвонила мне — где-то через неделю после того, как я рассказала ей, чем все закончилось с тем невозможным бухгалтером, которого подсудобил мне твой Эзра. Эва мне кое-что предложила: у нее есть знакомый, замечательный человек, лет пятидесяти с небольшим, симпатичный, очень обеспеченный, много путешествует и ищет женщину примерно моего возраста, умную, образованную, чтобы она была его спутницей, когда он в Нью-Йорке; ту, кто разделит его любовь к концертам, опере, изысканным блюдам; так вот не желаю ли я с ним познакомиться? Я согласилась, но особо не верила: мужчины редко ищут дружбы. «Есть одно условие, — добавила Эва, — и он на этом настаивает. Ты не должна задавать ему никаких личных вопросов ни о семье, ни о работе, ни куда он пошел или поехал. Тебе он представится Алексом Бонди — он назвал мне такое имя, разумеется вымышленное, но ты не должна расспрашивать о том, как он живет, когда вы не вместе. Прежде чем познакомиться с тобой, он хочет удостовериться, что ты согласна с этими его требованиями». В общем, мы познакомились, и оказалось, что мы поистине родственные души.