Развод - Таубес Сьюзен - Страница 57

— Не преувеличивай.

— Мне было всего семь лет, и мне было по пояс, а потом я провалился в дыру, воды там было до подбородка, я сказал: «Мама, смотри, смотри!», а ты посмотрела на меня совершенно спокойно, как будто так и надо, и сказала: «Джошуа, не кричи, это потоп». Боже! Просто не верится. Моя мать… Ты же понимаешь, с тобою было непросто… Не забывай, я был еще маленький, а ты взрослая, высоченная, молчаливая, в черном, со злыми глазами и волосами как у ведьмы… Мам, я тебя боялся!

— Как бы то ни было, Джошуа, в путешествиях ты всегда вел себя достойно. Помнишь, как мы опоздали на поезд по пути из Бриндизи в Рим?

— Еще бы, отлично сыграли в шахматы! В полночь высадились в этой глуши и до трех ночи играли в шахматы, и я выиграл!

— Кто это? Это ты? — доносится из гостиной.

По полу рассыпали коробку старых снимков.

— Мама, иди сюда, расскажи нам, мы же почти никого тут не знаем.

Расскажи им про омаму и дедушку Моше…

— Мой предок. Класс. — Джошуа зачарованно смотрит на фотографию реба Шмуэля из Нитры. — Внешне похож на Ленина.

— Разве что только внешне.

— Он был очень известный раввин?

Расскажи им, какой он был сволочью; мелочный провинциальный рутинер…

— Мам, ну ты вспомни, в какое время он жил, его нельзя судить по нашим меркам… Он же ancien régime[124]… Мои толерантные американские дети.

— Я имею в виду, когда изучаешь историю, понимаешь… Возьми, к примеру, Сталина…

— Мам, покажи нам все фотографии. Что случилось с десятью детьми?

Расскажи им о грехах отцов; сыновья, которых доводили до белого каления.

— Кажется, уцелел только наш дедушка…

— И ничего дядя Йошке не шалопай. Всё у него получилось. Профессиональный футболист, какой же он неудачник? Сейчас ему уже за восемьдесят, он до сих пор работает привратником в шикарном отеле. Думаю, он куда счастливее дедушки, ему не так одиноко…

— Что такое концлагерь? Это твои двоюродные братья и сестры? Неужели с людьми действительно так поступили? Но за что? Зачем понадобилось…

Джонатан глядит испуганно, недоверчиво — точь-в-точь как мой отец.

— А что стало с тремя дочерями? Он и им тоже жизнь испортил?.. То есть ты хочешь сказать, они не могли выйти за тех, кто им нравился… Ужас! Как я рада, что не живу в те времена… А вот и вы! Мама с папой нежно глядят друг на друга.

— Да, перед самой свадьбой.

— Так было модно?

— Вы с папой когда-нибудь отдыхали вместе?

Расскажи им про то лето в Мэне — единственный раз, когда Эзра поехал со мной, и то потому лишь, что там был француз-гегельянец, а когда не обсуждал ensoi и pour-soi[125] с этим парижским укурком, дважды в день автостопом ехал на почту в надежде на письмо от коллеги… Единственный раз выбрался со мной вечером прогуляться по пляжу — сделал мне великое одолжение, — было полнолуние, я умоляла его, тащила его, а он к воде даже близко не подошел, не снял ботинки, стоял и молчал глубокомысленно, а потом изрек: «Природа безмолвствует». Развернулся и пошел прочь…

— Даже когда вы еще не ссорились? — спрашивает Тоби. — Как так?

— Вы же знаете папу, ему хорошо в большом городе с библиотеками, книжными и кафе, сидеть и разговаривать.

— Боже! — восклицает Джошуа. — Почему ты вообще за него вышла, вы же совершенно разные. Как можно выходить за человека, с которым у тебя нет ничего общего!.. Тогда объясни, что у вас общего…

То были странные времена, зайчики мои, ваш папа тогда проповедовал диалектическую теологию, и мы оба жили этим.

— Когда-нибудь расскажу…

— Терпеть не могу, когда родители так говорят… а как же те таинственные путешествия, куда вы ездили вместе с папой? — не унимается Джошуа. — Ты знаешь, о чем я, меня тогда еще на свете не было…

Это что, допрос, что его гложет? Слушает, щурясь, как я рассказываю, никакие не тайны, сынок, просто твой отец преподавал в разных университетах, вот и…

— Почему тебе так нравилось путешествовать? Тебе правда понравилось в Иерусалиме? Это же ужас. Вместо того чтобы самой чего-то добиться, ты ведь хотела стать актрисой, — как ты могла поехать в такое ужасное место, как Иерусалим?

— Джошуа, успокойся… Не уймешься, пока я не объясню, почему поступила так глупо… Но когда я росла, жизнь была совершенно другая — нет, я не имею в виду как в прежнее время. Была война. Мы растерялись. Все, что тогда случилось, и тот факт, что после этого все продолжалось как прежде… в общем, личное будущее утратило всякий смысл. Не знаю, как объяснить.

— Наверное, я другой, — говорит он. — Мои личные цели для меня куда важнее того, что происходит в мире. Нет, если погибнет все человечество, тогда, конечно… — признает он. — А ты правда хотела замуж и детей? Просто любопытно. Скорей бы вырасти… Когда мне будет семнадцать, я могу завести девушку? А в шестнадцать? Я тебе говорил, что уже целовался с девочкой? Пожалуйста, не уходи. Мне и так никогда не удается с тобой пообщаться, ты то с Тоби, то с Джонатаном. Скажи, вот когда вы с папой еще не поженились, только встречались… Вы ходили в кино и на танцы? Нет? О чем же вы говорили?..

Скажи ему. О нигилизме. Сакрализации жизни. О смерти бога…

— Тебе нравилось, как он говорит, — понимающе резюмирует Джошуа. — Этого у папы не отнять, он умный. В философии он разбирается лучше всех.

Как весело накрывать на стол с марионетками Джонатана, с красиво сложенными салфетками Тоби.

— Спасибо, что не забыла кетчуп, мам. И липкий сок, который мы любим.

Джошуа вносит его, ловко жонглируя. Милые дети. Откуда же тогда это жуткое чувство, когда все расселись. Только это. Только мы. Всегда на семейных трапезах. И с Эзрой тоже, но тогда это бремя жути несла не только я.

— Как жаркое?

— Очень вкусно.

— Мам, давай поговорим о чем-нибудь. Давай поболтаем.

— Ну и?

— Я думаю.

Джонатан говорит, папа пишет, у него есть для тебя комната. Так почему ты не можешь поехать с нами?

— Потому что она не хочет, а детям не следует лезть в дела взрослых, — с отвратительным снисхождением отвечает ему Джошуа и продолжает решительно, таким тоном, будто выступает в дискуссионном клубе: — Мам, скажи, что ты думаешь о войне во Вьетнаме, ты за эскалацию или…

— Давайте не будем о войне и вообще о грустном, — протестует Тоби.

— Почему нет? Это важный государственный вопрос.

— Потому что вы поругаетесь, я не хочу погибнуть в ядерном взрыве, а от непонятных слов у меня болит голова.

— Не расстраивайся, милая, давай поговорим о…

— Правильно, потакай ей! Давайте все будем ей потакать.

— Отстань! — выкрикивает Тоби.

— Джошуа, хватит, я сказала!

Слишком поздно, кетчуп летит.

— Не бойся, мам, я ее приструню.

— Джошуа, скотина!

— Правильно, она залила все кетчупом, — произносит он, энергично вытирая стол, — расцарапала мне лицо, и я же скотина. Смотри!

— Я рада, что у тебя течет кровь, — рычит Тоби.

— Тоби, выйди из комнаты.

— Почему бы тебе не выставить из комнаты его…

— А Джонатан хороший мальчик, хороший мальчик, — приговаривает Джошуа и раздраженно гладит его по голове.

— Почему ты его не заткнешь? — кричит Тоби.

— Да! Почему? — поддразнивает Джошуа. — Давай, мам, устроим решающий поединок! — Весело прыгает на столе, рубит воздух, как каратист. — Кризис власти! — объявляет Джошуа. — Посмотри на нее: непроницаема, невозмутима.

— Слезь со стола, а ты, Джонатан, не смейся, когда твой брат ведет себя как…

— Клоун! Смотрите, чего покажу…

И впадает в другую крайность: изображает Чаплина.

— Достаточно! На следующий год пойдешь в летний театр, и хватит. Хватит!

— У меня от этих криков голова разболелась, — жалуется Тоби. — Просто скажи мне, где лежит аспирин.

Джонатан все еще хохочет, уткнувшись в тарелку. Его очередь начудить.