Верни меня во вчерашний день (ЛП) - Литтл Жасмин - Страница 43

После сегодняшнего дня это буквально убило бы меня, ведь я знаю, что между нами по-прежнему есть что-то особенное. Даже спустя годы мы так легко нашли общий ритм, будто никогда и не расставались.

Держа руль, я украдкой поглядываю на Эмму.

Раньше я запрещал себе смотреть на неё, но теперь всё иначе. Я разрешаю себе снова замечать её тёмные ресницы — такие длинные, что кажутся бесконечными, почти касаясь верхней части щёк. Её губы изгибаются в мягкой улыбке, и мои внутренности скручиваются в миллион узелков.

Эмма Адлер не просто хороша собой — она прекрасна. Но дело не только во внешности. Дело в её внутреннем мире. Она светится, когда счастлива.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.

— Кто сказал, что я думаю? — улыбается Эмма.

— Ты права. Не стоило предполагать, что ты умеешь думать.

У неё отвисает челюсть:

— Майлз! — Она отпускает мою руку и шлёпает меня по ноге. — Замолчи.

— Эй, насилие — не выход, — поддразниваю я. Сам не знаю, что творю, но снова хочу увидеть её смеющейся, хотя и понимаю, что ступаю на опасную территорию. Знаю, что не должен, но чувствую, как моё сердце раскрывается для неё, как цветок навстречу солнцу.

— Тогда напомни мне в следующий раз взять с собой скотч для твоего рта, — парирует Эмма.

— Так уже есть следующий раз? — улыбаюсь я.

— Я имела в виду… Я просто шутила… Но на самом деле я не знаю…

— А теперь ты слишком много думаешь, — упрекаю я её. Но правда в том, что я сам слишком много думаю о нашей ситуации. Что будет, если Эмма исчезнет? Ей здесь не место, и, если честно, я хочу забыть об этом. — Давай сосредоточимся на сегодняшнем дне.

Моя рука лежит на центральной консоли, я раскрываю ладонь, жестом предлагая ей снова взять меня за руку.

— Хорошая идея, — соглашается она и кладёт свою руку в мою, будто ей там и место. — Разберёмся со всем этим бардаком позже.

— Да, — отвечаю я, хотя мне, конечно, хочется разобраться прямо сейчас. Мне не нравится эта неопределённость, но я понимаю, что у меня нет выбора.

Снова наступает тишина, и я ловлю себя на желании узнать всё, что у неё на уме. Вспоминаю, как в детстве мы лежали на траве: я слушал, а Эмма говорила. Я чувствовал себя важным, потому что был достаточно особенным, чтобы знать её самые сокровенные мысли.

Мне снова хочется почувствовать себя особенным.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — напоминаю я.

— Конечно, ответила.

— Нет, ты увильнула вместо того, чтобы ответить.

— Кхм, — она прочищает горло. — С каких это пор ты стал детективом?

Я прищуриваюсь, бросая на неё взгляд:

— Ты снова уходишь от ответа.

Эмма издаёт звук — нечто среднее между фырканьем и вздохом, — будто пытается понять, раздражена она или нет:

— Ты подумаешь, что это глупо.

— Не подумаю.

— Не смейся, — просит она.

— Обещаю.

Эмма подтягивает ноги, садится, скрестив их на сиденье, и снова прочищает горло, прежде чем ответить:

— Я думала о том, насколько будет больно, если в мою руку врежется птица.

— Что?! — удивляюсь я и взрываюсь хохотом. Я тут ожидаю чего-то грандиозного, а она всё это время представляет себе сцену из фильма ужасов!

— Ты же обещал не смеяться, — упрекает она меня, но сама тоже хохочет.

Я наклоняю голову набок:

— Ладно, но ты слышала себя? И, — я притягиваю её поближе, — убери руку в машину, пока не выяснила это на практике.

— Вероятность того, что это действительно случится, наверное, ноль целых, ноль, ноль, ноль, один процент.

Эмма отстраняется от меня, бросая мне вызов взглядом, и снова высовывает руку наружу.

— И ты правда готова рискнуть?

На её лице появляется та самая лукавая улыбочка, по которой я скучал:

— Думаю, я рискну.

— Ну, не прибегай потом ко мне плакаться, когда окажешься тем самым нулём целых, ноль, ноль, одним процентом.

— Ты забыл ноль, — замечает она.

— Ой, замолчи!

— А я думала, ты хочешь, чтобы я говорила, — игриво приподнимает брови Эмма. — Уже устал от меня?

— Нет, я просто пытаюсь тебя уберечь.

Она закатывает глаза:

— Ой, да ладно. Мысль о том, что в мою руку может врезаться птица, даже не приходила тебе в голову, пока я её не озвучила.

— Верно. Но есть куча других способов пораниться, пока твоя рука торчит снаружи. Что, если из-под колёс машины впереди нас вылетит камень или ты получишь солнечный ожог?

Эмма ахает:

— О, нет! Только не ожог!

Я прикусываю губу, стараясь не смотреть в её сторону, потому что знаю: её насмешливое выражение лица растопит меня. Оно напомнит мне о том, какими мы были.

— Это вполне реально, знаешь ли, — фыркаю я.

— Моя кожа не горит, она загорает.

— С каких пор? Насколько я помню, самый тёмный твой загар — это веснушки, слившиеся в одно пятно.

Она наклоняется ближе:

— А когда ты в последний раз проверял это?

Я кашляю, крепче сжимая руль. Не понимаю, как она до сих пор имеет такую власть надо мной.

Знаю, если посмотрю на неё сейчас, наши глаза встретятся, и я уже не смогу отвести взгляд. Чем дольше мы вместе, тем труднее сопротивляться желанию притянуть её ближе. Это уже не просто желание, это потребность, которую я слишком долго подавлял.

***

Обратная дорога оказывается куда веселее, чем путь сюда. Мы говорим обо всём подряд: от наших любимых блюд (моё по-прежнему — гирос[11], но красное карри почти не уступает ему; Эмма, что неудивительно, обожает пасту) до того, кто из наших учителей скорее всего выживет на необитаемом острове. В какой-то момент мы даже вовсю подпеваем радио на полную громкость, опустив стёкла.

Примерно на полпути мы останавливаемся, чтобы взять бургеры и картошку фри в кафе на вынос. Эмма также берёт молочный коктейль.

Я паркуюсь под большим клёном, чтобы мы могли поесть.

— Без коктейля картошку есть нельзя, — заявляет Эмма.

— О чём ты вообще?

Она берёт ломтик картошки и обмакивает его в молочный коктейль, который держит между коленями:

— Это идеальная солёно-сладкая закуска.

— Никто так не делает, — морщусь я.

— Все так делают.

— Я — нет.

Эмма воспринимает это как вызов. Окунает картошку в свой молочный коктейль и подносит ко мне:

— Ты должен попробовать.

Я набиваю рот бургером и мотаю головой, делая вид, что мне всё равно, но она вдруг подцепляет пальцем мой подбородок и поворачивает лицом к себе.

— Пожалуйста. — Её глаза большие и круглые.

Как я могу ей отказать, когда она касается моего лица?

— Ладно.

Её лицо озаряется радостью:

— Правда?

Я киваю, заворожённый её светлой эмоцией.

Эмма подносит картошку к моему рту, и я откусываю, внутренне паникуя, потому что она не понимает, что делает со мной. Она близко, но недостаточно близко. Я хочу, чтобы она была ближе: вдруг сегодня — это всё, что у нас есть? Моё сердце готово вырваться из груди, а мозг работает как попало, ничего не воспринимая.

— Вкусно? — интересуется Эмма.

— Да, — шепчу я, хотя еда меня совершенно не интересует. Всё моё внимание приковано к ней самой.

— Вот видишь, я же говорила, — ухмыляется она, убирая руку с моего лица.

Часть меня словно отрывается вместе с её рукой, и это невыносимо. Я так сильно скучаю по её прикосновению — почти до боли. Мне нужно снова его ощутить.

Я хватаю её руку и снова прикладываю к своему лицу. Жду, что Эмма отстранится и скажет, что я ей не нужен, но она молчит. Никто из нас не произносит ни слова, но я замечаю, как её взгляд задерживается на наших руках.

— Осторожно, — наконец шепчет она. — Так поступают люди, когда нравятся друг другу.

Моя грудь сжимается, мне становится трудно дышать.

— Кажется, я никогда по-настоящему не переставал.

Я тону в её застенчивом взгляде. То, как её глаза опускаются на мои губы, заставляет меня кричать внутри, но я остаюсь неподвижен.