Семь ключей от Болдпейта - Биггерс Эрл - Страница 8

– Сейчас не эпоха романтизма, – сказал он. – Наши люди роются в грязи ради доллара. Их видения гибнут. Их души черствеют. И все же время от времени в самые неподходящие моменты случается вспышка, открывающая нам то величие, которое могло бы быть. Один мой знакомый джентльмен мельком увидел идеальное счастье прямо посреди попытки монополизировать рынок маринованных огурцов. Другой разработал схему совершенной оды к изначальной чистоте женщины – в бродвейском ресторане. Так же, как молния прорезает самое черное небо, приходят и наши поэтические мгновения.

Мистер Блэнд плотнее закутался в свое пестрое одеяло. Мистер Мэги ободряюще улыбнулся новому рассказчику.

– Буду краток, – продолжил профессор Болтон. – Небо знает, что та педагогическая обитель была не лучшим местом для видений, а те атлетичные юноши – не лучшей компанией для души, пустившейся в пляс. И все же… я потерял голову. Пока я читал, в моем сердце ожил трепет, которого я не знал сорок лет. Поэт воспевал ее волосы: «Ее златые кудри, свитые как тонкая проволока, рассыпались свободно по плечам», – и я увидел, как во сне (гхм, я могу вам доверять, господа?) девушку, которую, как мне казалось, я навсегда забыл под прахом и пылью прожитых лет. Не буду углубляться в подробности. У моей жены волосы черные.

И пока я читал, теряя нить поэтического панегирика в золотистой ткани моего воскресшего сна, мне пришло в голову сравнить ту девушку из далекого прошлого с женщинами современными. Ах, господа! Губы, созданные лишь для улыбок, обрушивают веские аргументы на безвинную атмосферу. Глаза, созданные, чтобы сиять тем светом, которого не видывали ни земля, ни море, пылают вместо этого гневом из-за так называемой несправедливости женского рабства. Белые руки, созданные, чтобы находить дорогу к рукам какого-нибудь юноши при лунном свете, несут транспаранты по пыльным улицам. Мне почудилось, что я вижу голубые глаза той девушки из прошлого, устремленные – печальные, укоряющие – на ее сестер из настоящего. Когда я закончил чтение, в моей душе все перевернулось. Я сказал студентам: «Была женщина, господа, – женщина, стоившая миллиона суфражисток».

Они зааплодировали. Огонь во мне угас. Вскоре я снова стал прежним кротким академическим сухарем. Видение исчезло бесследно. Я распустил класс и пошел домой. Там я обнаружил, что моя жена – та, что с черными волосами, – оставила мои тапочки у камина в библиотеке. Я надел их и погрузился в памфлет, недавно опубликованный видным членом факультета немецкого университета. Я думал, инцидент исчерпан навсегда.

Он скорбно взглянул на молодых людей.

– Но господа, я не учел ту гадину, которую мы греем на груди – американскую прессу. Сейчас я не стану тратить время на обличение печати. Я готовлю статью на эту тему для одного респектабельного еженедельника с узким кругом читателей. Достаточно будет поведать, что произошло. На следующий день вышла вечерняя газета с моим огромным портретом на первой полосе и чудовищным заявлением: дескать, это тот самый профессор Болтон, который сказал, что «одна крашеная блондинка стоит миллиона суфражисток».

Да, именно в такой жуткой версии мое замечание разлетелось повсюду. До появления этой статьи я и понятия не имел, что за существо такое – «крашеная блондинка». Я протестовал, разумеется. С тем же успехом я мог бы пытаться остановить приливную волну столовой вилкой. На меня обрушился гнев всего мира. Меня завалили телеграммами, передовицами и письмами с проклятиями. Суровые дамы подстерегали меня и тыкали зонтиками мне в глаза. Даже жена отвернулась от меня, сказав: пусть она и не требует, чтобы я разделял ее взгляды на избирательное право, но она полагала, что я хотя бы воздержусь от публичного восхваления типажа женщин, встречающихся в основном в хоре музыкальных комедий. Я получил записку от ректора университета с просьбой быть осмотрительнее в высказываниях. Мне – Тадеушу Болтону – самому консервативному человеку на свете по инстинкту!

А проклятия все сыпались; женские клубы все проводили собрания против меня; а через мою жизнь все тек непрерывный поток репортеров, умолявших меня подробнее изложить взгляды, назвать десять величайших блондинок в истории и – небо знает что еще. Вчера я решил, что больше не вынесу. Я твердо вознамерился уехать, пока все это не забудется. «Но, – говорили мне, – нет такого места ни на суше, ни на море, где бы вас не нашли репортеры». Я обсудил это со своим старым другом Джоном Бентли, владельцем отеля «Болдпейт», и он по доброте душевной дал мне ключ от этой гостиницы.

Старик умолк и провел шелковым платком по лысине.

– Такова, господа, моя история. Вот почему вы видите меня на горе Болдпейт в это зябкое декабрьское утро. Вот почему одиночество не страшит меня, а изгнание не приносит печали. Вот почему я мужественно встретил ваши выстрелы. Повторюсь: я не держу зла. Вы испортили новый котелок, а гонорар профессора даже в ведущем университете не позволяет часто делать такие покупки. Но я прощаю вас великодушно. Даже перед жерлом пушки я бежал бы от славы, перефразируя поэта.

Умудренный опытом профессор Болтон обвел их взглядом. Мистер Блэнд наполовину спал в кресле, но мистер Мэги поспешил выразить сочувствие.

– Профессор, – сказал он, – вы многострадальный человек. Я искренне вам сочувствую. Уверен, здесь вы в безопасности от репортеров, а желтая пресса скоро забудет о вас, обнаружив очередное искаженное чудо. Вкратце мистер Блэнд и я обрисуем вам путаницу событий, приведших нас в отель…

– Именно, вкратце, – вставил Блэнд. – А потом я – к своему гористому матрасу. Я могу выпалить свою историю по-быстрому, а подробности оставлю на завтра. До недавнего времени…

Но Билли Мэги перебил его. В голову ему пришла великолепная, восхитительная, уморительная идея. Почему бы и нет? Он внутренне посмеивался, но лицо его оставалось предельно серьезным.

– С вашего позволения, я бы хотел рассказать свою историю первым, – произнес он.

Галантерейщик хмыкнул. Профессор кивнул. Мистер Мэги посмотрел Блэнду прямо в глаза, задушил в себе смех и начал:

– До недавнего времени я был галантерейщиком в городе Рейтон. Зовут меня, позвольте представиться, Мэги – Уильям Мэги. Я облекал веселые плечи Рейтона в одежду с последних страниц журналов, а уж что касается галстуков…

Хитрые глаза мистера Блэнда широко распахнулись. Он выпрямился во весь свой величественный рост – величественный, учитывая стеганое одеяло.

– Послушайте-ка… – начал он.

– Прошу вас, не перебивайте, – сладко пропел мистер Мэги. – Я был, как уже сказал, счастливым и беззаботным галантерейщиком. А потом… она вошла в мою жизнь. Арабеллой звали ее. Ах, профессор, ваша дама со златыми кудрями, свитыми как тонкая проволока – даже ее не смейте сравнивать в моем присутствии с Арабеллой. У нее… у нее было… лицо… Ной Вебстер не нашел бы слов, чтобы его описать. И ее сердце принадлежало вашему покорному слуге – по крайней мере, я так думал.

Мистер Мэги тараторил без умолку. Галантерейщик, у которого юморист Мэги нагло похитил и профессию, и трагедию, с угрюмым видом закутался в одеяло. Мистер Мэги со всеми подробностями подвел рассказ к появлению человека из Джерси-Сити; во всех деталях он обнажил дуэль галантерейных изделий, разыгранную во имя прекрасной Арабеллы. По мере того как он продолжал, его энтузиазм рос. Он добавлял изящные штрихи, которые упустил мистер Блэнд. Свободной рукой он рисовал картину черного часа трагедии; предсмертную записку с намеком на самоубийство он привел целиком. Затем он поведал о том, как в нем снова взыграло мужество, как он отбросил трусость смерти, решив рискнуть всем – и жить. Наконец он закончил, голос его дрожал от избытка чувств. Краем глаза он бросил победоносный взгляд на Блэнда. Тот задумчиво созерцал пылающие поленья.

– Вы совершенно правильно поступили, – заметил профессор Болтон, – решив жить дальше. Поздравляю вас со здравомыслием. И, возможно, с годами вы осознаете: женись вы на своей Арабелле, жизнь не казалась бы вам сплошным медом и розами. Она была непостоянна, недостойна вас. Скоро вы забудете. Юность… ах, юность сбрасывает печаль как плащ. Образ не мой, заимствованный. А теперь – джентльмен в… э-э… в стеганом одеяле. У него тоже есть своя история?